Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

он не сомкнет глаз и до следующей ночи, которую тоже проведет без сна. Временами люди могут проявлять невероятную выносливость, на какую ни одно животное не способно. И в этом превосходство вьючного человека над вьючным животным.

Но тогда почему, сам того не желая, я забочусь о своих людях меньше, чем о своих лошадях и мулах?! И главное, почему не делаю им поблажек, когда вижу, что они устали идти или надорвали поясницу? Если лошадь подо мной спотыкается, задыхается на подъеме, подворачивает ногу, сбивается с хода или ей натирает уздечка, я немедленно сам начинаю ощущать ее хромоту, стеснение в движениях или усталость, спешиваюсь, потому что щажу лошадь, не желаю ее загнать. Но страдания выбивающегося из сил человека куда менее понятны другому человеку – тому, которого несут в паланкине, – и скорее вызовут у последнего подозрения, мол, не хотят ли его одурачить притворной усталостью. Однако лошадь тоже научается притворяться, поняв однажды, что легкая хромота принесет ей свободу… Но ее уловку человек распознает не сразу, животному он доверяет больше, нежели человеку. Если поранится носильщик, то сидящий в паланкине, даже видя, что рана непритворная, скажет на это: «Знаю, что ты задумал. Давай, шагай дальше». А лошадь он не осмелится загонять насмерть, побоится, что она, по каким-то неведомым ему законам животной механики, вдруг завалится в агонии набок и больше не встанет. Носильщик не умирает от натуги внезапно, сперва нахнычется вдоволь; лошадь же лишь еле слышно захрипит, задышит чуть тяжелее, и через мгновение это уже лежащий на траве безжизненный, раздутый мешок с плоской шеей, огромной головой и вытянутыми окоченелыми ногами. В таких местах, где основная тягловая сила – люди, лошади встречаются редко, а носильщиков полно, и труд их дешев. Предложений больше – цена ниже. К простому человеку не чувствуешь такой привязанности, как к редкому животному. У меня нет ни малейшего желания снова встретиться с самым лучшим из моих носильщиков – длинноногим, стройным, безупречно сложенным, с чистой и гладкой кожей. Он передвигался с невероятной легкостью, всегда был чуток, останавливался по малейшему взмаху моей руки, а затем бодро и решительно подхватывал свою ношу и вновь пускался в путь… он украшал мой паланкин цветами… Но столкнись я с ним лицом к лицу где-нибудь за пределами высокогорья, которое мы пересекли вместе, я не испытал бы такой радости, какую ощутил бы, увидев во мраке конюшни того белого коня с размашистым аллюром, что пронес меня от Пекина до Тибетского пограничья. Он был строптив в начале пути, но дорога его укротила; он скакал и скакал, побеждая усталость; я всегда мог предугадать, как он пройдет через мост, как шарахнется от внезапного солнечного блика, как уверенно в одиночку преодолеет брод (только уши и ноздри будут торчать над водой) и как потом воссоединится со мной на другом берегу… Когда я представляю, что теперь он ходит по кругу, вращая жернов на какой-нибудь мельнице, меня начинают мучить угрызения совести, подобные тем, что испытывал ветхозаветный Самсон. А что до носильщиков, то тут моя душа спокойна – их труд был щедро оплачен.

Дело, наверное, вот в чем: коня покупаешь, он становится твоим, а человека нанимаешь, но он остается независимым и готов служить любому, кто больше заплатит. Куда удобнее, если бы человека тоже можно было купить… владеть им как рабом, получить в полное распоряжение всю заключенную в нем силу, а за это кормить и давать ему женщину. Вот еще одна причина, почему любимый конь мне ближе, чем носильщик моего паланкина.

Но главная причина недоверия и презрительного отношения седока к своему носильщику кроется в том, что между ними отсутствует непосредственный контакт, который позволил бы им понять друг друга физически. Вечно нужно прибегать к помощи голоса, к неуклюжей и такой медленной человеческой речи, которая совершенно не годится для подобных целей! Разве может сравниться команда «поверни налево» с быстрым, едва уловимым натяжением повода? А момент начала движения, когда, пришпорив коня, ощущаешь, как его шерстистые щекочущие бока скользят между твоих бедер? В паланкине же, отдавая команды и сопровождая их нелепыми жестами, ты оказываешься одновременно и беспомощным, и непонятым, к тому же подвергаешься опасности: носилки могут опрокинуться, и вот ты уже лежишь на земле. Большего взаимопонимания можно было бы добиться, если навьючить на носильщика седло и усесться на него верхом… У некоторых тибетских царьков из подобных «скакунов» состоит кавалерия, они на них ездят и даже дарят друг другу. Идея хороша, но, пожалуй, не доведена до конца: взгромоздившись в седло, ты всё равно остаешься чем-то вроде поклажи и погонять можешь только голосом. Следует дополнить снаряжение сбруей, и тогда получится идеальное для горных троп верховое животное: носильщик одет по погоде, «подкован» для хождения по льду, к тому же прошел отбор среди тех, кто может поднять вес в двести фунтов. Надо только вставить ему в рот легкий трензель, приспособленный к человеческому прикусу, а еще лучше – серебряное кольцо в нос, как у буйвола, с двумя тонкими поводьями, и вот простейшая уздечка готова; если ее правильно подогнать, то управлять будет совсем несложно. Шпоры в ход пойдут нечасто – только если человек споткнется или замешкается. Хороший хлыст, а на привале поощрение – серебряной монетой и миской приправленного острым перцем риса…

Мерно покачиваясь в своем тесном паланкине, я размышляю об усовершенствовании вьючного человеческого поголовья… Надо будет еще обустроить выгоны и племенные заводы.

Подобные рассуждения, навеянные наблюдениями и опытом, несколько противоречат благороднейшим и чистейшим гуманистическим принципам. Ну конечно, ведь так прекрасно, пребывая в ирреальном мире, распевать сладенькие гимны равенству и братству (будто это всё оправдывает и всё обеляет) и прославлять права, столь неотъемлемые и непреходящие, что их пришлось провозгласить специальным указом в восемьдесят девятом[18].

Когда мой носильщик, оступившись, падает на колени, я почти машинально отвешиваю ему пинка. Он поднимается и продолжает путь. Разбиты колени? Какое мне дело до них…

К подобной заботе он ведь и сам не привык.

XVIII

Женщина на ложе реальности поначалу может показаться неуместной. Большое путешествие всегда считалось средством спасения от любовных мук, этот спорт ревнив и не терпит, когда силы расходуются на что-либо еще. Утверждение наивное, давно устаревшее и так часто опровергаемое, что согласиться с ним – значит проявить дурновкусие; в путешествии находишь место всему: жалуешь своей докучливой властительнице чертоги пороскошнее, ведешь ее по дивному парку, меняющему облик с каждой новой стоянкой; если в