Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

Он не изменился? Нет, он лукавит. Этот лоснящийся взгляд, этот подбородок, голос… Исхудавший, измотанный странствиями, я с изумлением смотрю на его располневшую фигуру. Оробев от такого зрелища, отвечаю заученной фразой: «Да-да, ты всё тот же». И он радушно принимает меня, с довольным видом увлекая за собой.

XXVIII

В заключение… ведь надо решиться подвести итог. Путешествие, сперва существовавшее лишь в воображении, стало фактом. В своей начальной точке оно еще было зыбкой вероятностью. Но вот оно произошло, осуществилось. В этом есть некая идеальная завершенность, не зависимая ни от чего, как стрелка циферблата, которая неумолимо отсчитывает часы, не беспокоясь о том, какими событиями их заполняет человек. Итак, путешествие прошло своим чередом. Следует признать, что реальное позволило себя охватить. Все мои догадки оказались верны. Я стартовал из этой точки и возвратился назад, отвоевав состояние покоя, из которого теперь могу оценить то, что увидел, отыскать смысл этого приключения. Его итог – уже не игра воображения, это воплощение успеха.

Наслаждайся усилием как таковым, но всё время подстегивай его, до тех пор пока оно не преодолеет препятствия и не доставит тебя к намеченному пристанищу. А значит, у этого путешествия обязательно должно быть возвращение, цель, окончательный вердикт.

Первый вопрос возникает сам собой, а в нем же содержится и ответ: путешествие было счастливым, поскольку состоялось, состоялось от начала и до конца. Но был ли счастлив в этом путешествии я сам? Какова причитающаяся мне доля счастья? И счастлив ли я вообще?

Сам факт того, что этот вопрос возник в моей голове, заставляет дать на него отрицательный ответ. Обретение истинного, всевластного счастья – единственная достойная цель; абсолютное наслаждение им не оставляет ни времени, ни желания задаваться подобными вопросами. А значит, момент возвращения оказался не столь сладостным, не захватил меня всецело, не насытил. Счастливый ли это момент? Задамся снова я тем же вопросом. Чтобы на него ответить, мне придется обозначить свое отношение к счастью.

Я не умею воспринимать его непосредственно. Не умею наслаждаться, не пробуя на вкус. Не умею видеть, если пристально не всматриваюсь, не умею слышать, не прислушиваясь, и чувствовать, не отрешившись от всего прочего, чтобы ощущать полнее. С давних пор у меня вошло в привычку оценивать событие не по силе последствий и не по сиюминутному восприятию, а в сравнении с тем, каким я себе его представлял (или же не представлял). Всякое новое завоевание – это счастье; всякое состоявшееся приобретение редко превосходит то, что рисовало воображение. Всё это избавляет меня от необходимости сформулировать итог путешествия одним словом, и, кроме того, любой однозначный вердикт вызвал бы недоверие; мой способ познания, единственно применимый в данном случае, таков: размышляя о начальной точке путешествия и о его цели, я ставлю один и тот же вопрос, который сформулировал в первых строках; он сплетает повествование в единую канву, пронизывает все этапы пути, все слова, и этим объясняется проявляющаяся порой зыбкость рассуждений.

Я не знаю лучшего способа дать ответ на этот вопрос, кроме как, не оглядываясь назад, обратиться к каждому мгновению, к каждой строке этой книги и посмотреть, в какой момент реальное, а в какой – воображаемое оказалось значительнее и прекраснее. Таким образом получится извилистая, ломаная, прерывающаяся линия, причудливая вязь – то плавная, как синусоида, то ускользающая в область иррационального; эта линия, скрупулезно фиксирующая разрывы между ожидаемым, желаемым и обретенным в реальности, отразит мою суть с язвительной, невозмутимой точностью. Путешествие – это сумма шагов, и сумму заключенного в нем счастья можно вычислить, раздробив весь путь на мельчайшие фрагменты.

Односложный ответ – «да» или «нет», «много» или «мало» – здесь невозможен. Я с легкостью отказываюсь от выяснения того, был я счастлив или нет, даже если действительно был… Из постоянного противопоставления двух миров извлекается иной урок, это добыча иного свойства – навеки обретенное чувство наслаждения Разнообразием, и никакой свод ценностей, называемых человеческими, не в силах его умалить.

Каждый раз, когда происходило соприкосновение Воображаемого и Реального, когда случался момент их столкновения, еще до осознания этого опыта, прежде всяких размышлений, проявлялась сама ценность столкновения. Это столкновение ощущалось как мгновенно обретенная, неоспоримая красота. В сотнях каждодневных встреч Воображаемого и Реального я скорее вслушивался в их противостояние, чем внимал одному из них. Пребывая между молотом и наковальней, признаю́сь, я старался уловить именно звук. На фоне разочарования, досады или, наоборот, восхищения, которые вызывало каждое написанное слово или глава, я в полном молчании смаковал музыку, ироничную, сокровенную, что рождалась от намеренно устроенного мной столкновения двух миров. Теперь можно утверждать, что я ни в чем не обманулся, не ошибся ни в путешествии, ни в себе самом. Скорее всего, эта книга сохранит свое довольно двусмысленное название – «Эскапада», несмотря на всю его предвзятость, ведь я (не без удивления) признал, что Реальное временами обладает равновеликой ценностью с Воображаемым, что Воображаемое не поглотило его, Реальное устояло, хотя и не вышло победителем… Может сложиться впечатление, что я скомпрометировал Воображаемое, затащив его на тропу Реального. Пусть так. Однако превыше всего, превыше счастья и удовольствия, справедливости и порядка, остается уверенность, что в их столкновении заключено доказательство закона экзотизма (признание существования другого), в основе которого лежит эстетика разнообразия.

Следует пояснить: Разнообразие, о котором здесь идет речь, – понятие фундаментальное. А экзотизм – это вовсе не то, что все привыкли видеть за этим, порядком затасканным, словом; экзотизм – это всё, что есть Другой. И наслаждаться им означает учиться смаковать Разнообразие.

Наконец, в полной мере ощутив столкновение, я спрашиваю себя (и это будет последний риторический вопрос): раз это столкновение, удар, не высекает ли он какую-нибудь искру?

Я хотел бы избежать недопонимания. Реальное в данном случае означает только то, что противоположно чистой игре разума, то, что можно физически осязать, увидеть, обонять, измерить, почувствовать. И спор шел исключительно между этими двумя данностями…

Но, кажется, в их столкновении есть нечто большее, чем они сами. Нечто находящееся за пределами чувственного опыта, неизъяснимое, ускользающее от всякого обладания, нечто объединяющее противоречия, которые суть лишь эпизоды борьбы. Я не пытаюсь дать этому определение. Единожды найденное, оно будет немедленно подвергнуто сомнению: а что если Бытие – это нечто иное, не то, что я описал… и вновь меня останавливает закон экзотизма – универсальный, всепобеждающий… Я полагаю, что мимолетное видение, возникшее в искре столкновения, может быть выражено не словами, а символом или зна́ком. Поскольку полем сражения стал