Из огня да в полымя - Александр Капков

– Напрасно вы так. Семен – преданный нам человек. Он тоже пострадал от большевиков. Конечно, не монархист, а скорее анархист. Но нашему делу борьбы с пролетарской диктатурой весьма полезен.

Антон постучал в окно условным стуком. Лесник открыл нам дверь.

– Встретили? – спросил он. И, увидев гостя, перекрестился. – Слава Богу!

Он чуть подобострастно вытянулся перед Щегловым и бросился помогать раздеться. Под дождевиком у того оказался коричневый френч, такого же цвета брюки, заправленные в хромовые сапоги. Он оказался поджарым и мускулистым мужчиной лет под сорок, коротко стриженным, с чисто выбритым лицом и умными, глубоко посаженными глазами.

– Я вижу, вы меня очень пристально изучаете, – заметил он с легкой улыбкой. – Что-то не так?

– Я смотрю, как вы одеты. Нам нужно проезжать через посты, чтобы миновать приграничную зону.

– И как? Подойдет мой наряд?

– Безусловно. Сойдете за уездного заготовителя.

– Я знал, куда еду. Вот и приготовился. И что дальше, господа?

– Подождем Семена. Решим, каким маршрутом пойдем. Переночуем мы здесь, а завтра поедем.

– А пока, может быть, чаю? Самовар горячий. Вас дожидался!

Лесник показал на стол, где стоял самовар.

– С удовольствием! – хрустнул пальцами Щеглов. – Только сначала надо бы чего покрепче. Я немного продрог там, в лесу, пока ждал перехода.

– Отчего же нет? У меня настойка припасена, рябиновая на самогоне. Сам произвел. Сей минут принесу.

Иван Матвеевич шустро побежал в сени. Щеглов прошёл к столу и сел лицом к двери. Антон устроился с другой стороны.

– Давайте знакомиться ближе, – предложил гость. Меня зовут Павел Михайлович.

– Антон Юрьевич.

Вернулся лесник. Он быстро и сноровисто стал накрывать стол. Поставил миску с солёными груздями, копчёное сало на деревянной доске и водрузил бутыль зеленого стекла.

Щеглов вынул из кармана френча плоскую фляжку, обтянутую черной кожей.

– Арманьяк! – сказал он, улыбаясь. Из самой Франции вёз. Загадал: доберусь благополучно, выпью на родной земле.

Лесник принес два граненых стакана.

– А себе? – удивился гость.

Матвеич аж замахал руками:

– Я свое отпил. Здоровьечко не позволяет. Извиняйте.

Щеглов пожал плечами и налил из фляжки в стаканы, наполнив их на треть.

– Приходилось вам пить арманьяк? – спросил он.

– Нет, только коньяк.

– Арманьяк – это немного другой напиток. Этому же больше двадцати лет. Не спешите пить, погрейте в руках. От этого вкус становится богаче, лучше раскрывается букет. В Лангедоке есть легенда. В Средние века юноши, идя на свидание, набирали в рот арманьяка, а глотали уже при встрече, и дыхание их становилось приятным.

Он подержал свой стакан, слегка покачивая его, затем пригубил и выдохнул с наслаждением.

– Ах, прелесть какая!

Антон последовал его примеру и был искренне удивлен вкусом и длительным послевкусием.

– Да, пожалуй, вы правы. Действительно прелесть!

Щеглов поднял свой стакан.

– Выпьем с вами за успех! – провозгласил он. – В самом широком смысле этого слова.

Они выпили. И в этот момент раздался стук в окно. Лесник выглянул из-за занавески и сказал успокаивающе:

– Семен это, господа. Не извольте беспокоиться.

Он пошёл открывать. Первым вошел Семен. Он снял дождевик и остался в форме пограничника. Такова была его роль: командир пограничного дозора.

– Все в порядке. На границе спокойно.

Семен присел за стол.

– Завтра утром будьте готовы. Матвеич вас отвезет до станции.

– А ты? – спросил Антон.

– Я вас встречу на дороге. Мне на заставу надо.

– Ясно!

Лесник принес третий стакан. И Щеглов разлил остатки арманьяка по стаканам.

– За что пьем? – спросил Семен.

– За успех! – сказал Антон.

– Согласен!

Они чокнулись стаканами и выпили.

– Ого! – протянул Семен. – Вот это самогон!

Щеглов посмотрел на Антона и улыбнулся уголками рта.

– Повечеришь с нами? – спросил Семена лесник.

Но тот отказался.

– В казарму пора. До завтра!

Лесник постелил им на чердаке. Антон открыл окно. Потянуло ночной прохладой. Щеглов ворочался недолго. Скоро послышалось его ровное и глубокое дыхание. Изломин же уснул не сразу. Он думал о том, что с его, Антона, помощью человек, спокойно спящий рядом, будет в лучшем случае одурачен и обведен вокруг пальца, а в худшем окажется на Лубянке, где перед ним встанет моральная дилемма: погибнуть или предать. Совесть самого Антона от этого была неспокойна.

Глава седьмая. Приглашение к вояжу

В то самое время, когда Антон, все еще испытывая муки совести, вез в Москву Щеглова, Михаил Андреевич Вишецкий по укоренившейся за последние годы привычке стоял у окна своей парижской гостиной и курил сигару. К шестидесяти годам у него осталось не так уж много пристрастий, но рюмочка выдержанного кальвадоса на ночь и ежедневная сигара после обеда обязательно входили в их число. Пуская ароматный дым, он смотрел в окно на Сену и вспоминал Петроград, каким он запомнил город в том страшном семнадцатом году.

В это непростое и тяжелое время он представлял себя качающимся на качелях от отчаяния к надежде и наоборот. Михаил Андреевич отчетливо помнил тот неудержимый страх, охвативший его, когда в дом вломились революционные матросы, от которых несло алкоголем и, что еще страшнее, смертью. В тот момент он осознал, что все, на чем стоял порядок, разрушено. И единственная возможность спастись – это бежать. Да, Вишецкий мог гордиться своей интуицией и тем, что еще до войны перевел часть своих активов в Европу. Теперь он не бедствовал, как многие другие русские эмигранты, а продолжал коммерцию даже здесь, в Париже. Вишецкий успел вовремя уехать из страны, вывез жену и мать, а вот замужняя дочь осталась в России. В двадцатом вместе с беженцами из Крыма пришло к нему известие о смерти Лары, его единственной дочери, умершей от тифа вместе со своими детьми. Зять, офицер-корниловец, погиб еще раньше. Через два года умерла мать, а в прошлом году – жена, не сумевшая оправиться от горя. Вот такую тяжелую цену пришлось заплатить его семье. И воссозданное благополучие не радовало Михаила Андреевича. Заноза, вызывающая постоянную тупую боль, засела в его сердце навсегда. Он не был сентиментальным человеком. Упорство, труд и напористость в делах всегда значили для него больше, чем христианские добродетели. Внук крестьянина, ушедшего в город и начавшего