Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Да дай бог, дай бог… чтоб ваши слова да Богу в уши… – чуть ли не хором ответили работяги.

Котелок с бульоном и мясом опорожнили, поставили подогреть остывший чай. Федусов вертел в руках свою кружку и вдруг спросил Свиридова:

– А вы, Степан Ильич, какого роду-племени будете, из княжеского или дворянского?

Свиридов усмехнулся:

– Ни с того и ни с другого.

– Так не бывает, вы ж на государевом содержании и в уважении.

Здесь Свиридов не сдержался, засмеялся. Да, он не ошибся, взгляд Федусова именно и говорил о том, что его волновало больше всего. Смех отбросил в сторону и ответил:

– Коль любопытство о моей персоне взяло, так расскажу. – На минуту замолчал, вроде собирался с мыслями, и заговорил: – В тридцать восьмом году, двадцать четыре года назад, в России по всей Сибири были разрешены поиски и разработка золота на казённых землях частным лицам. Хочешь, иди отыскивай, нашёл золото – добывай, но про казну государеву не забывай, плати исправно и с прибытком. Жила наша семья без особого достатка, отца и заманило – а вдруг фортуна улыбнётся? Отправился он на поиски золота не в одиночку, а в составе поискового отряда иркутского первой гильдии купца Павла Герасимова. Так вот, перво-наперво отправился отряд исследовать долину реки Олёкмы и её притоки. На дворе шёл сорок второй год. В то же время ещё два отряда отправились на это же русло из Нерчинска. И что вы думаете, герасимовские первыми обнаружили золото. А в следующем году, в начале апреля, купец оформил на своё имя горный отвод и зарегистрировал его, как полагается, в Окружном Олёкминском полицейском управлении. Уважил Герасимов всех членов экспедиции – выплатил каждому по достойному вознаграждению. Воспрял духом отец и далее приобщился к поискам, познав его азы и пользу. Одним словом, увлёкся геологией, тому и учителя добрыми рядом оказались, увидели желание познать, так с советами не скупились. Многому научили, сам во многое вникал, самоучка, а знал не хуже дипломированного геолога. С головой отец окунулся в разведочное дело и меня наставлял, мол, езжай и учись ремеслу, геолог – это специальность дюже перспективная. Снабдил меня деньгами, слава богу, благодаря усердию отца они в семье появились, и отправил в университет. Поступил в учение, а всё сомневался – а надо ли мне это, моё ли ремесло? А тут, будучи в университете, известие получил, с запозданием получил, в дороге задержалось. Погиб отец – сорвался со скалы…

Свиридов замолчал, сглотнул слюну, а вмиг справившись с волнением (рабочие это заметили), говорил далее:

– По понятным причинам на его похоронах я не был, так и остался в моей памяти живым, добрым. А после случившегося горя я себя утвердил – быть мне геологом! Наказ отца – дело святое. Закончил университет успешно, за усердие всем в пример ставили. Вернулся в Олёкминск, побывал на могиле отца. Мать в подробностях о его гибели рассказала. Сорвавшись со скалы и падая, ладно бы в реку угодил, вода бы удар смягчила и жив остался, так нет, об валун прибрежный – и…

Свиридом замолчал, не хотелось далее говорить о печальном.

– Беда-то какая… – тихо промолвил Парамонов. – Не приведи господь. – Перекрестился.

– Где ж вы, Степан Петрович, свои первые навыки приложили? – спросил Крапивин, решив отвести угрюмые мысли Свиридова в сторону.

– Там же, где отец и хаживал – в верховьях Олёкмы, на её притоках – Бухта, Сватковка, Тенгуру. Купец Герасимов взял меня на свой прииск, по его протекции занимался поисками золота по всем притокам реки. Часть притоков открывали свои закрома, но содержание золота было малым, оттого и мало его добывали все прииски. Насчитывалось тринадцать горных отводов, да толку не очень-то было от них. Знаю, с тех приисков вы все трое, и Огородников так же. Чего говорить, вам и самим об этом известно. Карпухин в эти годы тоже на Олёкме работал, знающий своё дело специалист, абрисы составлял горных отводов, редкой души человек, не раз с ним пересекался. Не предполагали оба, что вместе окажемся в одном поисковом отряде Сибирякова. Предложил Михаил Александрович, сразу согласие и дали, где ж было не согласиться, коль жалованье не в той мере платили. Большие надежды он питал на успех, на Новицкого и на меня с Карпухиным. Слава богу, надежды купца и наши сбылись. Стало быть, заживём, мужики, заживём!

– Кто знает, заживём ли? На Олёкме купцы обещали обогатить нас, да на словах всё оказалось. Кто знает, не поступит ли так и купец Сибиряков? Все они, купцы, одинаковы, знай под себя гребут…

– А вот стой! – перебил Крапивина Свиридов. – Я же заверил вас: не тот человек Сибиряков, чтоб обмануть. Не тот! Не понаслышке знаю, слово крепко держит! Положит каждому с лихвой, ручаюсь!

– Дай бог, а то ведь веру во всё теряешь, – вздохнул Крапивин, в знак согласия Парамонов и Федусов закивали головами, вздохнули.

Наступила пауза, нарушил её Парамонов:

– Слыхал, Олёкминск вроде как старинный, кто ж заложил его в столь отдалённой тайге, как случилось?

– Утверждать не стану, но отец рассказывал, наши далёкие предки были участниками походов под предводительством енисейского воеводы Петра Бекетова. Он заложил более двух веков назад Олёкминский острог, ныне ставший Олёкминском. Вот так, оттуда и тянется род Свиридовых.

Свиридов поднялся, взял в руки чайник, разлил чай по кружкам мужикам, налил в свою, отпил несколько глотков. И тут он вспомнил необычный взгляд Федусова до разгоревшейся беседы, теперь он смотрел иначе – тёплым взором, уважительно. Решил Свиридов продолжить свои размышления:

– Я так скажу, твёрд я в том, что всякий, даже простой, человек – кузнец своего счастья. Одно мешает этому человеку на Руси, не дают ему свободы, ни душевной, ни физической, ни разум свой применить в полную силу во имя Отечества, притворствуют, ущемляют, угнетают. А человек русский на многое способен, горы свернуть может. А так получается, поскольку препоны и ущемления, оттого и бытие этого человека скудное и в ущерб обществу.

Свиридов замолчал, задумался: «Не слишком ли ты, Степан Ильич, разговор откровенный с мужиками повёл? Режу словом, как есть. Ну а как иначе, если отец с матерью через это прошли, всего натерпелись, слава богу, сами в люди вышли, меня подняли…»

Раздумья Свиридова прервал Парамонов:

– Да, Степан Ильич, правду глаголите, слушать радостно из уст ваших истину. Знать, и среди господ имеются так же рассуждающие, за Россию и люд думающие, однако и им не дают простору.

– Довольно души бередить, чай пьём да на улицу – промнёмся. Мороз ныне