Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

– Был ли этот донос правдивым?

– Да.

– О, – воскликнул Нидэм, глубоко впечатленный. – Насколько нам известно, заговор почти удался.

– Да, мы были почти у цели. Еще несколько часов, и мы достигли бы полного успеха, без всяких сомнений, если бы не один глупый, суетливый, болтливый, восторженный дурак, военнопленный, который сбежал с корабля Обри и носился взад и вперед по Лиме, крича, что Мэтьюрин – британский агент и что революция оплачена английским золотом. В последний момент эти вопли подхватила французская миссия, посланная туда с тем же поручением, но с недостаточными средствами, и они подняли такой шум, что главный генерал отказался, а Мэтьюрину пришлось покинуть страну. Этот проклятый Дютур недавно прибыл в Испанию, и они потребовали от нас объяснений.

– Вы, конечно, все отрицали?

Сэр Джозеф поклонился.

– Но было ясно, что они нам не поверили. Они арестовали его деньги в Ла-Корунье и намеревались схватить его, когда он приедет за ними. Я отправил предупреждения трем агентам и телеграфировал в Плимут, чтобы самая быстрая шхуна доставила сообщение нашему человеку в самой Ла-Корунье. У нас было несколько сообщений о его перемещениях, – в основном, от военной разведки, – и последним было сомнительное известие о богатой паре с эскортом, путешествующей по Арагону в карете, запряженной четверкой, а потом ничего. Совсем ничего, как будто они испарились. И сообщение из Арагона казалось абсурдным с точки зрения географии, ведь это было совсем в стороне от его маршрута. К тому же, хотя Мэтьюрин и богатый человек, даже очень богатый, он никогда не производит такого впечатления, обычно ходит в поношенной одежде и в целом старается не привлекать внимания. У ваших людей есть кое-какие связи в Испании, которыми мы пока похвастаться не можем, и если они смогут пролить хоть какой-то свет на этот вопрос, мы будем вам очень благодарны.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Премного вам благодарен. Я очень о нем беспокоюсь. Выдающийся агент, абсолютно бескорыстный, полиглот, ученый с бесчисленными связями среди зарубежных коллег, человек с профессией, которая открывает ему двери повсюду, – врачу ведь везде рады, – и католик, что тоже является рекомендацией в большей части мира.

– Католик, которому можно доверять? – спросил Нидэм с еще одним значительным взглядом.

– Да, сэр, – ответил Блейн, коснувшись ногой кнопки звонка под столом. – И, прежде всего, я должен был сказать, что он ненавидит любую тиранию, а тиранию Бонапарта – больше всего на свете.

Дверь открылась. Внутрь проскользнул Карлинг и, почтительно склонившись над сэром Джозефом, сказал:

– Прошу прощения, сэр, но первый лорд желает с вами поговорить.

– Это срочно?

– Боюсь, что да, сэр Джозеф.

– Мистер Нидэм, сэр, я вынужден просить вас извинить меня, – сказал Блейн, с некоторым усилием поднимаясь. – Но, к счастью, мы уже переговорили о самом важном. Надеюсь, вы мне сообщите о результатах?

– Конечно, сэр, не сомневайтесь. Самое позднее завтра.

Сэр Джозеф все еще думал о Стивене, когда пешком возвращался к себе домой в Шеферд-маркет[7], – на этой прогулке очень настаивал сам доктор Мэтьюрин, которому не нравился ни цвет лица Блейна, ни состояние его печени, которая явно была увеличена. Стивен был одним из немногих людей, которых сэр Джозеф искренне любил; действительно, у них было много общих вкусов, – музыка, энтомология, Королевское научное общество, хорошее вино, – и они оба ненавидели Наполеона; но была и особая симпатия и взаимное уважение, которые преобразили такие их – он какое-то время подыскивал нужное слово, – общие интересы, наклонности, черты характера, особенности личности во что-то совершенно иное. На углу Сент-Джеймс-стрит его поджидал обычный подметальщик перекрестков, чтобы перевести его через Пикадилли, помахивая своей метлой:

– Спасибо, Чарльз, – сказал он, вручая ему свои еженедельные четыре пенса.

На другой стороне, у "Белой лошади", какой-то мужчина осторожно высаживал из экипажа женщину, очень красивую; и пока Блейн шел по Хаф-Мун-стрит, он поймал себя на том, что размышляет о женитьбе Стивена. Стивен женился на женщине, гораздо более привлекательной, чем он сам, – именно на таких женщин Блейну нравилось смотреть, и на одной из таких он бы с удовольствием и сам женился, если бы встретил ее и если бы обладал соответствующей храбростью, обаянием и состоянием. Как Мэтьюрин, который был еще менее обаятелен и в то время вообще не имел состояния, смог этого добиться, он не мог сказать... И все же она снова и снова делала его глубоко несчастным, подумал он про себя; и когда ноги несли его к двери дома, он вспомнил слова "Встречают по одежке, а провожают по уму", хотя он очень любил Диану и восхищался ее силой духа.

Погруженный в свои мысли, он шел, опустив голову. Когда в поле его зрения оказались три давно стертые ступеньки, он заметил, что у дверей кто-то стоит, а затем понял, что ему улыбается Стивен собственной персоной.

– О-о-о! – воскликнул он голосом, больше похожим на блеяние испуганной овцы, чем на голос главы военно-морской разведки. – Стивен, я только что думал о вас. Я рад вам так же, как первой бабочке-адмиралу весной! Как ваши дела, мой дорогой друг? Как вы поживаете? Прошу, входите скорее и расскажите мне обо всем.

Стивен вошел, что сопровождалось суетой, удивительной для такого сдержанного и флегматичного человека, как сэр Джозеф. Они прошли по знакомому коридору в еще более знакомую, уютную комнату, уставленную книгами и застеленную турецким ковром, в которой они так часто сидели вместе. В камине уже весело горел огонь, и сэр Джозеф поворошил угли, чтобы пламя разгорелось еще ярче. Повернувшись, он снова пожал Стивену руку.

– Что я могу вам предложить? – спросил он. – Чашку чая? Нет, вы же презираете чай. Кофе? Бокал "Силлери"[8]? Нет? Не буду назойливым. Вы выглядите прекрасно, если позволите мне такую дерзость. Просто великолепно. А я воображал вас в испанской тюрьме, – бледного, небритого, худого, оборванного, кишащего паразитами, – Он почувствовал на себе вопросительный взгляд Стивена и продолжил: – Эта тварь Дютур добрался до Испании и донес на вас. Гонсалес, который кое-что знал о вашей деятельности в Каталонии, поверил ему, арестовал ваше состояние в Ла-Корунье и отдал приказ, чтобы вас схватили, как только вы приедете за ним. Я узнал об этом от Уолла и из других абсолютно надежных источников через неделю после вашего отъезда.