Змей Севера - Гордон Догерти

ветеранов: простой рубака, подставлявший шею под бесчисленные вражеские мечи ради империи, которая относится к нему как к расходному материалу, — неудивительно, что он такая брюзгливая свинья.

Паво ухмыльнулся, вспомнив Зосиму и Кводрата — у обоих нрав был как у медведя с дикого похмелья. Затем он нахмурился; Зосима и Кводрат внушали уважение, несмотря на грубость, но Крито казался злобным до мозга костей, и это тревожило Паво. Казалось, нападки ветерана на его авторитет рождались из чистой ненависти, и ничего более.

— Когда он бросает мне вызов, я чувствую себя так, словно у меня веревка на шее, хочется проглотить собственные слова.

Сальвиан снова полуулыбнулся.

— О да. Неуверенность в себе — та еще зараза. Она и меня мучает — больше, чем я готов признать. Ты ведь из столицы, верно?

— Константинополь у меня в крови, — ответил Паво, нахмурившись. — А что?

— Ну, тогда ты знаешь, сколько там напыщенных ублюдков, которые называют это место своим домом, — напыщенных ублюдков, которые, кажется, родились с готовым ответом на любой вопрос. — Сальвиан ловко кивнул в сторону палатки, где спал Тарквитий.

Паво кивнул.

— Так вот, моя работа — говорить с ними: дебаты, переговоры, споры. Их голоса подобны боевым рогам, а глаза скребут мне душу, когда они пытаются перекричать меня. Мой разум кричит мне, что я неправ, и я просто хочу скрыться от их взглядов, сбежать от конфликта. Я чувствую ту же петлю на шее, что и ты. Но знаешь, что я делаю? Я просто выдерживаю их взгляд, нахожу тишину в своем разуме, позволяю себе переосмыслить свои решения, увидеть силу своих доводов. И уверенность всегда возвращается.

— Да, — пожал плечами Паво, вспоминая колотящееся сердце, дрожащие руки и пересохший рот, когда Крито и его прихлебатели смотрели на него с насмешкой, — но для этого нужно самообладание. Когда Крито сверлит меня взглядом, мне бы хоть имя свое вспомнить, не говоря уж о том, чтобы пересматривать доводы.

Сальвиан кивнул.

— Верно, нервы сдают, когда мы меньше всего этого хотим. Но с этим легко справиться, — пожал плечами посол. — Этому меня научил один старый сенатор прямо перед моими первым публичными дебатами: просто медленно вдохни через нос, — он показал, как это делается, — наполни воздухом легкие… пока живот не раздуется, затем задержи дыхание… и выдохни через рот, — он с шумом выпустил воздух. — Сердце успокоится, и разум очистится от шума в считанные мгновения.

Паво снова улыбнулся.

— Значит, спокойствие — это ключ?

— Чаще всего. Я сбился со счета, сколько раз я переигрывал краснолицего, брызжущего слюной оппонента в зале для дебатов. Но не пойми меня неправильно — бывают случаи, когда грубая сила — единственное решение, — продолжил Сальвиан, — просто используй ее экономно, когда придет время.

Паво нахмурился.

Сальвиан хохотнул, хлопнув его по плечу.

— Ах, я и мои советы. Слова слишком дешевы! Время и опыт принесут тебе все это. Достаточно сказать, парень, что я вижу в тебе задатки отличного командира.

С этими словами посол вздохнул, усадил свое гибкое тело у жаровни, порылся в пеньковой сумке и достал черствый ломоть хлеба. Он отломил кусок и предложил Паво.

Паво взял кусок и жевал, пока они болтали. За разговором ему показалось, что кусачий мороз немного отступил. Они обсуждали свои дома и время, проведенное в Константинополе. Сальвиан рассказывал о старой бабушке, жившей у Великого акведука, и о юности в столичных академиях. Затем он говорил о своих поездках на Запад и Восток, где вел переговоры и с франками, и с персами — и откуда привез те самые восточные туники с воротником.

В ответ Паво рассказал о своей службе в легионе; тон его был легким, когда он вспоминал хорошие моменты, разбавлявшие кровавые будни. Затем он заговорил о годах рабства. Поначалу он говорил настороженно, но быстро раскрылся, когда стало ясно, что Сальвиан уже догадался о его прошлом у сенатора Тарквития. К своему удивлению, Паво обнаружил, что слова льются сами собой, когда он пересказывал некоторые воспоминания из подвала для рабов Тарквития.

Сальвиан нахмурился, подытоживая свои мысли по этому поводу.

— Ни один человек не должен быть рабом другого; сама эта идея отвратительна. Иногда мне кажется, что империя видит себя рабовладельцем покоренного ею мира, извивающейся сущностью, которая может управлять жизнями и обрывать их по своему усмотрению. — Он поднял взгляд на Паво, сузив глаза. — Судя по тому, что ты рассказал о его обращении с тобой и другими рабами, Тарквитий — воплощение этого духа?

Паво кивнул, и они замолчали.

Была одна тема, которую он не затрагивал — тема, которая наверняка лишит его сна сегодня и еще много ночей подряд.

— А теперь расскажи мне о своей семье, — сказал Сальвиан, словно прочитав его мысли. — До тех дней, что ты провел в рабстве.

— Мать умерла, рожая меня, — сказал он; взгляд его стал отрешенным. — Отец был легионером. Жил как легионер и умер как легионер. Я скучаю по нему каждый день, — добавил он глухо.

Он потер пальцем бронзовую фалеру, затем посмотрел послу в глаза. Им предстояло путешествовать вместе всего несколько дней, так что, возможно, раскрыть немного больше о своем прошлом будет полезно для души, рассудил он.

— Эта вещь — все, что у меня осталось в память о нем… — он замолчал, глубоко вздохнул и рассказал Сальвиану о том дне на невольничьем рынке; о старухе, о фалере.

Обо всем.

— Видит Бог, — моргнул Сальвиан, когда Паво закончил. — Неудивительно, что ты так дорожишь этой вещью. — Затем он прищурился. — Но расскажи мне о нем. — Посол кивнул. — О твоем отце.

Паво колебался.

Но выражение лица Сальвиана было живым и искренним.

— Знаешь, говорят: говорить о мертвых — значит позволить им жить снова?

Паво улыбнулся в ответ, затем немного наклонился, чтобы поджарить кусок хлеба на жаровне.

— Что ж, на самом деле я мало что могу о нем сказать. Теперь он всего лишь воспоминание. Но когда я был мальчишкой… — Паво вздохнул, чувствуя, как сжимается горло, — …я жил ради тех дней, когда он приезжал домой в увольнение. Мы жили в Константинополе, понимаете, чуть ниже ворот Святого Эмилиана. Нашим домом была комната в многоквартирном доме; обычная осыпающаяся груда кирпичей и дерева; но для меня это было просто место, где я