Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

красивая, закрыв голову руками, тоже не пыталась бежать. Торжествующе ухватив ее за длинные волосы, охотник Хеллу ступил на осыпь, сразу поплывшую вниз широкими шелестящими струями.

Он не торопился.

Он не хотел, чтобы Люди льда и Дети мертвецов бросились друг на друга.

Он страшно чувствовал важность чего-то таявшего в воздухе, нежно летящего, как снег. Он еще не умел определять всех этих новых чувств, но чувствовал, чувствовал.

 «… приятно видеть маленькую пыхтящую русалку, приползшую из леса…»

Снег падал и падал.

Он завихрялся и плыл.

Белый, он густо затемнял ущелье.

А еще он подчеркивал яркость пламенеющих на откосах рябин, и Хеллу никак не мог оторвать взгляд от лежащей у его ног молодой красивой, и под левым его ребром опять нежно кололо.

 «… и ясный взор ее туманится, дрожа, сжимается рука…»

«Хочу быть с тобой, — будет просить она. — Мать говорит: иди к охотнику Хеллу. Мы вырастили тебя, говорит мать, но теперь иди к охотнику Хеллу. Приноси хворост к веселому костру, обдирай и пластай туши. Собирай многие съедобные корни, готовь пищу, выделывай мягкие шкуры, шей новые муклуки и новую парку, утешай охотника Хеллу в спальном пологе».

«Ух», — будет кивать Хеллу.

«… доволен мой взыскательный хозяин

и только изредка, смутясь,

отводит взгляд от глаз моих, напоенных печалью,

почти полусобачьих глаз…»

Дети мертвецов осторожно подались вперед, но напасть не решались.

Издали принюхивались. Думали, наверное, что вслед за Хеллу с откоса посыплются все новые и новые Дети Льда. И только один, предупреждая такое, с расставленными сильными ногами, нисколько не кривыми, в росомашьей голубоватой шкуре на плечах, пригнувшись, сделал шаг навстречу охотнику. Он произнес несколько птичьих слов, и молодая красивая у ног Хеллу вздрогнула.

Правда, чужой не сделал второго шага.

Помешал пещерный медведь, который, сопя, вдруг вылез из-за крупных камней — сердитый, с взъерошенным загривком. Такой никому не дает житья. Он давит зверей, зорит птичьи гнезда, свитые с упорством. Теперь вылез из-за камней и кустов, близоруко удивился. Выпуклый лоб, над глазами толстая кость, длинные челюсти, как кривые клещи. Шел, незваный, сосать сладкие растения у входа в пещеру, щурился, чесал грязный бок. Нравились ему злаки, выращиваемые старым Тофнахтом на клочке земли рядом с пещерой.

 «… у него мех обледенел сосцами на брюхе и такой голубой, как в сиянии небо…»

Шел, раскачиваясь, вытянув длинные губы. Невтягивающимися когтями мертво стучал по камням. Оборванцы трибы всегда уступали пещерному дорогу, и этому уступили бы, потому что старый, плешивый, одни кости да сухие мышцы, нисколько в нем жиру нет, только злость, но Хеллу шагнул навстречу и молодая красивая в ужасе вскрикнула. Как большая рыба со страхом вжалась в холодный песок, заставив охотника снова ощутить необъяснимую боль в груди. А Люди льда и Дети мертвецов замерли, один только старый Тофнахт обернулся и резко взмахнул рукой.

Поняв, охотники вынесли из пещеры Большое копье.

Людям льда помогали растрепанные женщины. Следы босых ног оставались в песке на мокром снегу, тускло отсвечивал чудовищный наконечник, матово серебрилось мощное клееное древко. Возбужденные голоса разбивались, глохли, придавленные падающим снегом. Двенадцать охотников торопливо несли Большое копье, еще двое разворачивали ровдужный парус, на ходу определяя направление ветра.

Медведь остановился. Чихнул недовольно, громко.

Он не думал, что копье направят против него, но на всякий случай показал желтые клыки. Зачем вынесли Большое копье? Он даже оглянулся — где холгут? И Дети мертвецов тоже не понимали, против кого можно направить столь совершенное оружие? Оно прорывало движущийся в воздухе снег как исполинская ракета. Что-то, наверное, оно там зацепило вверху, потому что снег падал и падал.

 «… при бертолетовых вспышках зимы…»

«Мама! Мама!» — вскрикнул где-то ребенок.

«Мамонт! Мамонт!» — послышалось Людям льда.

Но нигде мамонта не было, хотя старый Тофнахт еще выше поднял руку, указывая направление ветра. Большое копье, разворачиваясь, на секунду высветилось сразу все целиком — от страшного плоского отшлифованного наконечника до круглого древка, сжимаемого руками.

А снег падал и падал.

Он падал все быстрее и быстрее.

В стремительном падении больших снежинок казалось, что Большое копье уже летит, поднимается. И мир поднимается вместе с ним…

40

«… а медведь ковыляет

клюкву-ягоду искать,

клюкву-ягоду искать,

человечинкой икать.

А на мишке-то шубеха

вся медве-жа-я,

вся медвежая шубеха,

белоснежная;

по хребту седая ость,

под хребтом — сырая кость,

сивы в выси рёбера,

с пуза высереберян.

А хорош он, белобрюхой,

не охаишь ничего,

только бедному мишухе

делать не-че-го.

На раздольях он, уклюжий,

со снежком балуется,

Доваландается к луже,

на себя любуется…»

Часть третья.

ПОСЛЕДНИЙ ДИКАРЬ

Годы, люди и народы

Убегают навсегда,

Как текучая вода.

В гибком зеркале природы

Звезды — невод, рыбы — мы,

Боги — призраки у тьмы.

В. Хлебников

41

Дети мертвецов были.

Пурга дула. Собаки издохли.

Кончилась пища, истощились силы.

«… поредели, побелели

кудри, честь главы моей,

зубы в деснах ослабели

и потух огонь очей…»

Один охотник остался.

Увидел — кости лежат. Тяжелые лежат.

Может, белый мамонт Шэли тут умер, может, обедали сумеречные ламуты. Такие приплывают с севера на больших лодках, безмолвно у костров пляшут. А видеть лодки сумеречных ламутов можно только при последних зеленых лучах трепещущего, как бабочка, закатного Солнца.

Дальше пошел.

Олешков встретил.

Стадо большое, олешки жирные.

А при олешках круглолицый в оленьей парке с иголочки, совсем не оборванец. Легкие муклуки обшиты легким синим бисером. Обрадовался: «Вот мне товарищ по земле!» Предложил: «В мой шатер пойдем!»

«В шатре кто главный?»

«Отец. Звать Нынто».

«Однако сердитый?»

«Рассудительное сердце, — радушно ответил круглолицый. — Сразу спросит, много ли о нем говорят в остальном мире. Как ответишь?»

«Отвечу — много».

«Вот