Красный. Пепел - Максим Александров

атаку — земля дрогнула под копытами, запахло взрытой травой и конским потом. Но строй уже стоял плотнее. Щиты поднялись ровнее. Глаза смотрели на Олега с уважением, которого не было час назад.

Учения продолжались до самого полудня. Олег гонял дружину без передышки — строй, засады, ложные отступления. Сначала люди ошибались, сбивались, но с каждым разом двигались слаженнее, увереннее. Пот струился по спинам, руки налились тяжестью, но глаза горели — тем самым огнём, который Олег хотел зажечь с самого начала. Он ходил между рядами, поправлял стойку, показывал сам, когда кто-то сбивался. К полудню даже самые недоверчивые перестали хмуриться — они делали, что велено, и делали это с азартом.

Когда солнце поднялось в зенит, Олег поднял руку.

— Отдых! Обед!

На следующий день, после утренней тренировки, дружина снова собралась на обед. Расселись прямо на траве, достали припасы: хлеб, варёное мясо, квас в глиняных кувшинах. Олег сел вместе со всеми — не на отдельное бревно, а прямо в круг, плечом к плечу со своими людьми. Мясо было постным, чуть пересоленным, но пахло дымом и травами, и Олег с жадностью отломил кусок, чувствуя, как теплеет в ладонях.

— Княже, а правда, что ты вчера к кузнецу Доброге ходил? — спросил вдруг Ивашка, откусывая от краюхи хлеба. — Люди говорят, ты сам меха качал, пока он железо ковал.

— Правда, — ответил Олег, прожевав. — Хотел посмотреть, как он работает, сколько времени на стрелу уходит. Пригодится.

— А на стены говорят, тоже выходил, — подхватил Влас, усмехнувшись в рыжую бороду. — С топором, как простой плотник. Тихон Ломака аж растерялся, говорит: «Князь, куда ж вы, там грязь по колено!» А ты, говорят, рукава закатал и взялся.

— И взялся, — кивнул Олег. — Потому что если я не знаю, как стены держатся, — как я прикажу их чинить? Если я не знаю, как стрела делается, — как я скажу кузнецу, сколько их надо?

Ивашка покачал головой. В глазах его мелькнуло уважение, смешанное с удивлением.

— Странный ты князь, Олег Ингваревич. Не сидится тебе в тереме.

— Не сидится, — согласился Олег, улыбнувшись краем рта. — Потому что если мы все будем сидеть по теремам — враг придёт и выкурит нас оттуда, как барсуков из норы.

Дружинники засмеялись. Даже Стоян улыбнулся краем рта — первый раз за день.

После обеда Олег снова построил людей. Он велел всем взять луки и показал, как стрелять из-за щитов — прицеливаться, держать стойку, не дёргаться при выдохе. Те, кто держал лук впервые, топтались, не зная, куда деть руки, и Олег подходил к каждому, разворачивал плечи, поправлял локти, показывал, как правильно встать.

— Смотри, Ермил, — сказал он, подходя к молодому воину. — Ноги шире плеч. Не сжимай лук, как воробья. Держи его — и отпускай. Стрела не вырвется. Она пойдёт туда, куда ты её направил.

Ермил нахмурился, поправил ноги, поднял лук. Первая стрела ушла в траву, не долетев до цели. Вторая — тоже. Третья зацепила край щита. На четвёртой он попал в центр, и Олег хлопнул его по плечу.

— Видишь? Ты можешь.

Он велел поставить мишени — старые щиты, врытые в землю, — и заставил всех сделать по десять выстрелов. Стоян и Корней, бывалые стрелки, попадали почти без промаха. Ивашка сначала мазал, потом приноровился и вогнал стрелу в край щита. Ермил промахнулся все десять раз, но на одиннадцатый попал — и замер, глядя на дрожащее в дереве оперение, будто увидел чудо.

— Запомни это, — сказал ему Олег. — Запомни, как стоял, как дышал, как натягивал тетиву. Потому что когда враг будет у ворот — ты будешь делать это без раздумий.

Потом он показал, как стрелять в лошадь, а не во всадника.

— Лошадь — их главное оружие. Без лошади монгол — не воин. Если вы бьёте по коню — вы выводите врага из боя быстрее, чем если будете целиться в доспех. Раненый конь несёт седока прочь, ломает строй, топчет своих.

— А это не бесчестно? — спросил кто-то из младших, мальчишка с веснушчатым лицом и светлыми, почти прозрачными ресницами.

— Война — это не турнир, — отрезал Олег. — На войне честно только одно: выжить. И дать выжить своим.

Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, Олег закончил учение. Дружинники, уставшие, но довольные, разошлись. Олег смотрел им вслед, чувствуя, как ноют мышцы — он работал наравне со всеми.

Они научатся. Не все — но те, кто выживет, запомнят.

На полпути к дому его перехватил Мирослав. Старый воевода был мрачен — на его лице, изрезанном глубокими морщинами, застыло выражение тревоги.

— Княже, Гостомысл был у Юрия. Жаловался. Говорит, ты дружину мутишь, учишь по-чужому, сеешь трусость. И про разбойников в порубе спрашивал — почему до сих пор не казнены. И про запасы, что ты велел Еремею делать.

Олег остановился. Где-то за валом мычала корова — протяжно, жалобно, и этот звук резал слух.

— И что Юрий?

— Отмахнулся. Сказал: «Олег готовит людей к обороне. Не мешай». Но Гостомысл не успокоится. У него везде глаза и уши. Он будет копать.

— Пусть копает. Лишь бы не мешал.

— А если будет мешать?

Олег посмотрел на Мирослава. В его глазах — светлых, серых, пронзительных — читалась тревога. Не за себя — за княжество, за людей.

— Тогда будем решать. Но не сейчас.

— Он тебя к себе зовёт, — добавил Мирослав. — Гостомысл. Хочет поговорить. Сейчас. Прислал человека.

Олег помолчал. Ветер шевелил волосы, принося с реки запах мокрой травы и тины. Потом кивнул.

— Хорошо. Схожу.

Усадьба Гостомысла стояла в центре посада — добротный двухъярусный терем с резными наличниками, выкрашенными охрой, и высоким крыльцом. Ворота были открыты, и двое холопов, стоявших у входа, проводили Олега долгими, изучающими взглядами. Мышцы напряглись сами собой, рука сама поправила перевязь — память носителя сработала быстрее разума.

Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — жжёными заморскими смолами, которые боярин любил зажигать, чтобы гости знали о его достатке. На стенах висели дорогие паволоки — шерстяные, с