Красный. Пепел - Максим Александров

— Пробовал, — кузнец вздохнул. — Да одному несподручно. Тут надо, чтоб кто-то меха качал, пока я железо держу. А подмастерья у меня… — он махнул рукой. — Молодые ещё. Не смыслят. Журавль старательный, но медленный — пока он раскачает, железо остынет. Прохор сильный, а думает туго — ему скажешь «качай», он качает, а когда остановиться — не понимает. Васятка вообще мальчишка — ему бы уголь таскать, а не меха качать.

— Тогда давай попробуем вместе, — предложил Олег. — Ты скажешь, что нужно, — я дам людей. Хочешь — сам встану к мехам.

Доброга удивлённо поднял брови. Густые, кустистые, они поползли вверх, открывая глаза шире.

— Ты, княже? К мехам? — В его голосе звучало искреннее изумление. — Не княжеское это дело. Князю мечом махать да совет держать. А меха — это для смердов.

— Сейчас любое дело — княжеское, — отрезал Олег. — Если беда придёт — она не спросит, кто князь, а кто кузнец. Она всех под одну гребёнку.

Доброга помолчал, разглядывая его. В отсветах горна глаза кузнеца казались двумя тлеющими угольками — тёмными, но с искрой внутри. Потом он кивнул — уже не как слуга господину, а как мастер мастеру.

— Добро. Приходи завтра поутру. Попробуем.

— Вот ещё что, — сказал Олег, поднимаясь. — Ты говорил, что пробовал. А что именно не получилось? С чем трудность?

Доброга вздохнул, вытер руки о фартук и присел на край наковальни. Железо под ним глухо отозвалось — низкой, долгой нотой.

— Да всё просто, княже. Я меха сладил — кожаные, с деревянными створками. А клапан не осилил. Как воздух гнать в одну сторону, чтоб обратно не шёл? Пробовал заслонку кожаную — рвётся. Пробовал деревянную — заедает. Пробовал медную — тяжела, воздух не поднимает. — Он говорил с досадой, но без злости — с досадой мастера, который упёрся в стену и не может найти обходной путь.

Олег задумался. Он вспомнил устройство простейшего клапана: кожаный лепесток, прибитый одной стороной к деревянной доске с отверстием. Воздух идёт вперёд — лепесток поднимается, пропускает. Воздух идёт назад — лепесток прижимается к доске и перекрывает отверстие. Просто, как всё гениальное.

— Давай сделаем так, — сказал он, присаживаясь на корточки и беря с земли щепку. Земляной пол был плотно утоптан, но щепка оставляла заметный след — светлый, чёткий, как рисунок на бересте. — Вот отверстие в доске. Вот кожаный лепесток. Прибиваешь его маленькими гвоздиками вот с этой стороны — и всё. Воздух идёт только туда. Обратно лепесток прижимается к доске и не пускает.

Доброга присел рядом, тяжело опускаясь на корточки, и уставился на рисунок. Глаза его сузились, губы зашевелились — он мысленно повторял конструкцию, проверял её на прочность, прокручивал в уме движение воздуха. Олег видел эту работу мысли — напряжённую, быструю, почти осязаемую.

— А ведь просто, — пробормотал он наконец. — Как я сам не додумался? Кожа… она ж лёгкая. Воздух её поднимет. А когда назад — сама прижмётся. — Он вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, оставив на коже ещё одно чёрное пятно. — И не надо ни пружин, ни грузов. Ах я дурак старый…

— Иногда простое — самое трудное, — сказал Олег. — Давай завтра попробуем. Сделаем один клапан, испытаем. Если получится — поставим на горн.

— Добро, княже. Завтра.

Олег уже собирался уходить, когда Доброга вдруг окликнул его. Голос кузнеца изменился — стал тише, глуше, интимнее.

— Княже! Дозволь ещё спросить.

— Спрашивай.

— Ты вот про сталь говорил. Про добрую броню. — Кузнец помялся, подбирая слова. Его узловатые пальцы теребили край фартука — жест, неожиданный для такого кряжистого, уверенного в себе человека. — У меня к тебе просьба будет. Не княжеская — человеческая.

— Говори.

— У меня сын. Младший. Семён. Ему пятнадцать. Он с детства при кузне — и уголь таскал, и меха качал, и молотом бить учился. Я его готовлю в мастера. — В голосе Доброги зазвучала гордость, но тут же погасла, сменившись тревогой. — Но сейчас… сейчас он болеет. Вторую седмицу лежит. Лекарь говорит — грудная болезнь. Ему бы на юг, в сухость, а тут — сырость, ветер с реки…

Доброга замолчал. В горне треснул уголёк — резко, как выстрел. Олег ждал.

— Я чего попросить хочу, — кузнец наконец поднял глаза. — Возьми его в ученики, княже. Не сейчас — когда поправится. Я слышал, ты ищешь людей, которые умеют работать руками. Мой Сёмка — он толковый. Может, не такой сильный, как Прохор, но головастый. И руками — золото. — Он вытянул перед собой ладони, словно показывая невидимую работу. — Я его всему научил, что сам знаю. А ты… ты знаешь что-то ещё. То, чего не знаю я. И он у тебя научится.

Олег задумался. Пятнадцатилетний парень, сын лучшего кузнеца Рязани, обученный с детства, — это был подарок судьбы. Особенно если учесть, что Олег искал людей, которые смогут работать в лесу. Молодой, способный, с золотыми руками — такие на дороге не валяются.

— Я возьму его, — сказал он. — Как только поправится — пусть приходит. Найду ему дело.

Доброга поклонился — низко, истово, с несвойственной ему торжественностью.

— Спасибо, княже. Век не забуду.

Олег вышел из кузни, зажмурился от яркого солнца и глубоко вдохнул. Воздух после прокопчённого горна казался сладким, почти хмельным — чистым, как родниковая вода. Разговор получился. Не идеально — но получился. Кузнец не заподозрил в нём самозванца, не испугался странных вопросов. Наоборот — он сам предложил то, что Олег и хотел ему подсказать.

На полпути к детинцу его перехватил Гостомысл.

Боярин возник неожиданно — вывернулся из проулка, как жирный кот, и преградил дорогу. Одет он был, как всегда, богато: кафтан синего сукна с серебряным шитьём, высокая шапка, отороченная куницей, на пальцах — перстни с каменьями. От него пахло не потом и дымом, а дорогим маслом и чем-то сладковатым — то ли мёдом, то ли заморскими благовониями. За спиной боярина маячили двое холопов — рослые, плечистые, с дубинами за поясом.

— Княже, — Гостомысл поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. — Не на гульбище ли с утра? А я смотрю — от тебя дымом несёт. Аль в