Красный. Пепел - Максим Александров

с уважением. Он отложил молот на край наковальни — металл звякнул о металл, коротко и певуче, — вытер руки о фартук и шагнул навстречу. — С чем пожаловал? Аль опять меч перековать?

Олег чуть не улыбнулся. Значит, прежний Олег действительно часто бывал у кузнеца. И, судя по всему, не только по делу — может, просто сидел, смотрел, разговаривал.

— Нет, Доброга, — сказал он, проходя внутрь и оглядываясь. — Сегодня другое. Разговор есть.

Кузнец жестом пригласил князя сесть на лавку у стены. Лавка была низкой, грубо сколоченной, но крепкой — такую и топором не разобьёшь. Олег сел, чувствуя спиной шершавое, тёплое дерево. Доброга остался стоять у наковальни — привычка мастера, который не любит сидеть без дела.

— Слушаю, княже.

Олег помолчал, собираясь с мыслями. Он знал, что разговор с кузнецом — едва ли не важнейший из всех, что ему предстоят. Потому что именно здесь, в этой прокопчённой избе, начнётся то, что через год должно изменить ход войны. Не в большой битве — в кузне. Потому что война — это не только люди. Война — это железо.

А железо — это Доброга. Лучший кузнец Рязани. Если я смогу убедить его — он сделает всё остальное.

Но сказать прямо: «Доброга, я научу тебя ковать сталь по-новому» — нельзя. Не поймёт. А если поймёт — испугается. А если не испугается — пойдут вопросы, на которые у Олега нет ответов. Откуда князь знает то, чего не знают кузнецы? Откуда он знает про клапаны, про закалку, про температуру плавления?

Значит, будем иначе. Будем спрашивать. Будем советоваться. Пусть он сам придёт к нужной мысли — или хотя бы поверит, что пришёл сам. Это всегда работает лучше, чем приказы.

— Скажи, Доброга, — начал он, — сколько у тебя людей?

Кузнец пожевал губами, прикидывая. Потом ответил не сразу — видно было, что вопрос застал его врасплох:

— Трое подмастерьев, княже. Да я — четвёртый. Один — долговязый, Журавлём кличут, он старательный, но медленный. Второй — Прохор, коренастый, молчаливый — этот сильный, но думает туго. Третий — совсем мальчишка, Васятка, ему двенадцать, он пока меха качает да уголь таскает. — Он помолчал, что-то прикидывая. — Ещё сын мой, Семён, да он сейчас хворый, лежит.

— А мечей сколько скуёте за седмицу?

— Смотря каких. — Доброга пожал плечами, и жест этот вышел тяжёлым, как всё, что он делал. — Простой меч — дня три-четыре. Если с узорочьем, с насечкой, с серебром — дольше. Да ведь ты знаешь, княже. Сам не раз глядел, как я работаю.

— Знаю, — кивнул Олег. — А скажи: если бы тебе нужно было сковать не пять мечей, а пятьдесят? И не за год, а за пару месяцев?

Доброга усмехнулся. Усмешка вышла кривая — не от презрения, а от понимания абсурдности вопроса.

— Пятьдесят? Княже, да у меня рук не хватит. И угля. И железа. Это ж немыслимо. — Он развёл руками, показывая ладони — чёрные, в трещинах, с несмываемой каймой под ногтями. — Это ж не горшки лепить.

— А если бы руки были? — Олег подался вперёд. — Если бы уголь был? Если бы железа — вдосталь?

Кузнец помолчал. Потом снял тряпицу с головы, вытер лоб — в горне было жарко, несмотря на открытый вход, — и сел на колоду напротив Олега. Сел грузно, устало, как садится человек, который целый день был на ногах.

— Тогда, княже, — сказал он медленно, — я бы спросил: а к чему такая спешка?

Хороший вопрос. Правильный. И врать на него нельзя — Доброга не дурак, он сразу почует ложь. Олег видел это по его глазам — умным, цепким, привыкшим оценивать металл и людей с одинаковой точностью.

— Ты слышал про дозор, что ушёл к Воронежу? — спросил Олег.

— Слышал, — кивнул кузнец. — Мирослав Иворович повёл полусотню. Говорят, неведомые люди в степи объявились.

— Верно. — Олег посмотрел ему прямо в глаза. — И я боюсь, Доброга. Боюсь, что это не просто степняки. Боюсь, что за ними идёт войско. Большое войско. И если мы не подготовимся — через год нам всем придётся туго.

Кузнец выслушал молча. Потом перекрестился — мелко, быстро, почти незаметно. Пальцы, коснувшиеся лба и плеч, оставили на коже тёмные следы сажи.

— Давно я живу, княже, — сказал он. — И отец мой жил, и дед. Всегда кто-то приходил из степи. Половцы, булгары, мордва… Всегда били. Всегда отбивались. Чего ж теперь бояться пуще прежнего?

Что ему ответить? Что эти — не половцы? Что они сметут полмира? Что через год от Рязани останется только пепел? Нет. Не сейчас. Он не поверит. Он должен увидеть сам. И или хотя бы услышать от того, кому верит.

— Я не знаю, кто они, — сказал Олег. — Но чует моё сердце: эти — другие. И я хочу, чтобы мы были готовы. Чтобы у каждого дружинника был добрый меч. Чтобы у каждой сотни был запас стрел. Чтобы броня держала удар. Ты можешь это сделать?

Доброга долго молчал. В горне потрескивали угли, выбрасывая в полумрак короткие оранжевые вспышки. Потом кузнец медленно кивнул.

— Добро, княже. Я тебя понял. — Он поднялся, прошёл к горну, помешал угли длинной кочергой. Искры взметнулись к потолку, затанцевали в дыму и погасли, осыпаясь на земляной пол серыми хлопьями. — Но пятьдесят мечей за два месяца… Тут надобно не просто больше рук. Тут надобно по-другому работать.

Олег внутренне выдохнул. Вот он, момент. Кузнец сам подошёл к нужной мысли. Теперь — осторожно, как по тонкому льду.

— По-другому — это как? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал наивно, почти по-детски.

— Ну… — Доброга почесал затылок, оставляя на коже ещё одну полосу сажи. — Есть у меня одна мысль. Давно думаю, да всё руки не доходят. Вот горн, — он кивнул на очаг. — Я в нём железо грею. Грею долго. Уголь горит — жар невелик. А если бы меха поставить? Настоящие, с клапаном, чтоб воздух гнали? Тогда уголь горел бы жарче. Железо грелось бы быстрее. И ковать было бы легче.

Олег с трудом удержался от улыбки. Доброга сам подошёл к тому, что он хотел ему предложить.

— Дельная