Красный. Пепел - Максим Александров

было и в тягость, и на руку. С одной стороны, лишние глаза — ничего не сделаешь незаметно, не шепнёшь лишнего, не уйдёшь тайком. С другой — Жданко был местным, всё знал, всех помнил, мог подсказать, если что. А главное — он был искренним. Не подлизывался, не лебезил, не пытался угадать, чего хочет князь. Просто делал своё дело.

— Скажи, Жданко, — произнёс Олег, не оборачиваясь, — эта стена давно такая?

— Какая «такая», княже?

— Дырявая.

Жданко хмыкнул, переступил с ноги на ногу. Сапоги скрипнули — старые, но ухоженные, с заплатками, пришитыми ровно, без складок.

— Да почитай, всегда. Я себя помню — она уже такая была. Батюшка мой говорил: ещё при князе Ингваре Игоревиче хотели чинить, да так и не собрались. Брёвна заготовили, людей согнали, а серебра не хватило. Так и стоит. — Он помолчал, потом добавил тише, словно извиняясь за свой город: — Тут, княже, много чего хотели, да не собрались. У нас так всегда.

Олег кивнул. Ингварь Игоревич — его отец. Вернее, отец Олега. Тот самый князь, что умер в 1235 году и которому наследовал Юрий. В памяти всплыла дата — он читал об этом в летописях, — но тут же погасла. Нечего сейчас рыться в академических знаниях. Сейчас нужно смотреть и думать.

Значит, стена гниёт уже лет десять, если не больше. И никто ничего не делал. Не потому, что не хотели. Потому, что не могли. Или не умели. Или ждали «лучших времён», которые так и не настали.

Он ещё раз оглядел частокол. Медленно, внимательно, как врач осматривает больного. Брёвна были старыми, потемневшими от времени и дождей, с продольными трещинами, в которых темнела влажная гниль. Он провёл ладонью по одному из брёвен — дерево было шершавым, холодным, и под пальцами ощущалась труха: мелкая, сухая, она сыпалась вниз, как песок. Кое-где дерево выкрошилось настолько, что можно было просунуть палец и нащупать пустоту. Между венцами — там, где частокол был двойным, с внутренней засыпкой, — торчал мох, серый, пыльный, высохший до состояния трута. Олег потрогал его — мох рассыпался в пальцах, оставив на коже серую пыль. В одном месте, прямо под ногами, бревно заметно шаталось. Олег надавил ногой — и оно подало назад с глухим, нездоровым скрипом, похожим на стон больного зверя.

— Вот это, — сказал он, указывая на шатающееся бревно. — Если враг подойдёт с тараном — он выбьет этот участок за четверть часа.

Жданко почесал затылок. Жест вышел по-мальчишески неуклюжим, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Так ведь, княже, таран ещё подтащить надо. А у нас ров есть. Он, правда, обмелел, но всё-таки ров. Пока они там возиться будут — мы их стрелами…

— Ров тоже чистить надо, — отрезал Олег и вдруг осёкся.

Я говорю как командир. Как офицер. Как человек, который знает, что делать. Откуда это во мне? Из прошлой жизни? Из разведбата? Или из памяти Олега?

Он не знал. Но он знал, что стены — это не только стены. Стены — это люди, которые на них стоят. И люди, которые их строят. И если он хочет, чтобы эти люди пошли за ним в лес, он должен сначала постоять с ними на стенах.

— Ладно, — сказал он, отряхивая ладони от трухи. — Где живёт Тихон Ломака?

— Древодел-то? — Жданко оживился. — На пристани, у воды. Это туда, вниз по улице, потом налево, до смоляного духа. Там его двор. Вы, княже, сразу узнаете — у него полдвора брёвнами завалено, ещё от старого князя лежат. А зачем он тебе?

— Хочу поговорить. — Олег повернулся к Жданко. — И ещё: позови с собой Корнея. Того, что из Заречья. Он вчера на учении был — я его запомнил. Пусть тоже идёт.

— Корней-то? — Жданко почему-то улыбнулся. — Он мужик хороший. Молчаливый только. С ним идти — как с деревом разговаривать. Но стреляет — дай Бог каждому.

— Вот и пусть идёт. Молчаливые — они иногда самые полезные.

Жданко убежал, грохоча сапогами по бревенчатой мостовой. Олег остался на стене. Он стоял и смотрел на город, который через год должен был превратиться в пепел. Дымы над крышами — серые, слоистые, они поднимались из труб и тянулись к небу, как души ещё не умерших людей. Крик петухов — заливистый, настырный, обещающий утро, которому не будет конца. Стук топора — ровный, размеренный, как сердцебиение. Женский голос, зовущий кого-то. Всё это — всё это — исчезнет.

Нет. Не всё. Я спасу людей. Тех, кто сможет уйти. Тех, кто сможет бить из леса. А для этого нужно, чтобы люди мне верили. А для этого нужно, чтобы они видели: я делаю всё, что могу. Даже если это бесполезно.

Тихона нашли не сразу.

Пристань была местом шумным, суетливым, пропахшим рыбой и смолой — так, что запах этот, казалось, въелся в деревянные мостки навечно, пропитал каждую щель, каждую доску. У воды покачивались лодки — большие, пузатые, с нашитыми бортами, на которых громоздились корзины с уловом, и маленькие, долблёные, лёгкие, как скорлупки, на которых рыбаки выходили на Оку проверять сети. Рыбаки разгружали улов, перекрикивались, торговались с перекупщиками — грузными бабами в тёмных платках, которые щупали рыбу, нюхали, цокали языками и сбивали цену с упорством прирождённых торговок. «Это ж не лещ, это ж одни кости! Глянь, глянь — глаза-то мутные, он у тебя со вчерашнего дня лежит!» — «Глаза мутные, потому что ты, тётка, в них смотришь!» — хохотал рыбак в ответ.

Пахло чешуёй — резко, остро, почти металлически, — речной тиной, сырыми сетями и горячей смолой. Где-то рядом, на берегу, конопатили баржу, и ветер доносил оттуда едкий, но не противный смоляной дух — тяжёлый, сладковатый, обволакивающий. Под ногами хрустели рыбьи кости, обронённые чайками, и Олег невольно смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых досках.

Жданко провёл Олега и Корнея через этот гомон к небольшой избе, стоявшей на отшибе, у самой воды. Изба была добротной, срубленной в лапу, с высоким крыльцом и просторным двором, на котором громоздились штабеля брёвен, досок и каких-то заготовок. Пахло свежей щепой, смолой и рекой — тем особенным смешанным запахом, который бывает только на пристани,