Красный. Пепел - Максим Александров

где дерево встречается с водой. Под навесом, на деревянных козлах, лежало наполовину обтёсанное бревно — видно, хозяин бросил работу на середине. Рядом валялся топор, воткнутый в чурбак для колки дров, и на лезвии его поблёскивала на солнце капля смолы, как застывшая слеза.

Тихон Ломака оказался мужиком лет сорока, сухим, жилистым, с длинными руками, узловатыми пальцами и вечно прищуренным левым глазом — то ли от солнца, то ли от привычки оценивать ровность доски одним взглядом. Одет он был в простую рубаху с закатанными до локтей рукавами и кожаный фартук, испачканный смолой — чёрные пятна на коричневой коже складывались в причудливый узор. На голове — войлочный колпак, сбитый на затылок. Борода у Тихона была недлинная, но густая, с проседью на подбородке, и в ней застряли мелкие щепки, которые он, кажется, не замечал, — Олег насчитал три, пока шёл через двор.

Увидев князя, Тихон отложил топор — широкий, с длинной рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — вытер руки о фартук и поклонился. Не подобострастно, а с достоинством человека, который знает цену себе и своему ремеслу.

— Здрав будь, княже. С чем пожаловал?

— Здрав будь, Тихон. — Олег окинул взглядом штабеля брёвен, и в голове его сами собой защёлкали цифры: кубометры, погонные метры, несущая способность. Он мысленно отмахнулся от этих расчётов. — Вижу, работы у тебя хватает.

— Работы всегда хватает, — усмехнулся древодел. — Было бы кому платить. А так — лежит лес, гниёт потихоньку. — Он кивнул на дальний угол двора, где темнели почерневшие, подёрнутые зеленоватой плесенью брёвна. — Вот, гляди: пять лет лежат. Уже не годятся. Только на дрова.

— Вот об этом и разговор.

Тихон жестом пригласил князя во двор, усадил на лавку под навесом. Лавка была широкой, выскобленной до гладкости, и с неё открывался вид на реку — на медленно текущую воду, на рыбаков в лодках, на чаек, кружащих над пристанью с пронзительными, скрипучими криками. Корней и Жданко остались стоять у ворот, делая вид, что разглядывают лодки. Олег заметил, что Корней скрестил руки на груди и замер — так стоят люди, которые привыкли слушать и запоминать. Жданко же, наоборот, вертелся, как мальчишка, и украдкой кидал камешки в воду.

Пусть слушают. Лишним не будет. Корней, кажется, мужик умный — может, что дельное посоветует.

— Скажи, Тихон, — начал Олег, — ты давно в Рязани живёшь?

— Всю жизнь, княже. И отец мой тут жил, и дед. Мы всегда по дереву работали. Ещё при старом князе Глебе Ростиславиче терем княжеский рубили. Тот, что потом горел. Я тогда мальчишкой был, отцу гвозди подавал. — Он усмехнулся, и в его прищуренном глазу мелькнуло что-то тёплое, далёкое. — С тех пор и работаю. Тридцать лет уже.

— Стало быть, ты город знаешь. И стены его знаешь.

Тихон прищурился сильнее — и без того узкий глаз превратился в щёлочку.

— Знаю, княже. Каждое бревно. Каждую трещину. Я эти стены ещё при твоём отце латал, когда половцы подходили. Тогда, правда, только с востока укрепили — и то наспех, за неделю. А потом бросили.

— Тогда скажи мне честно, — Олег помедлил, подбирая слова. Он не хотел давить. Он хотел, чтобы мастер сам сказал то, что он, Олег, уже видел. — Долго ли они продержатся, если враг подойдёт с осадой?

Тихон помолчал. Снял колпак, почесал голову — жест, который Олег уже видел у Доброги, и вдруг понял: это, наверное, профессиональная привычка. Все мастера чешут голову, когда думают. Снова надел колпак, поправил его, сбил на затылок.

— По-честному, княже?

— По-честному.

— Плохо. — Тихон вздохнул, и вздох этот был тяжёлым, как приговор. — Стены старые. Которые брёвна подгнили — ты и сам, поди, видел. Которые шатаются. Мох между венцами высох — искра попадёт, загорится, как трут. Прошлым летом, в жару, у Фрола-гончара сарай заполыхал — так искры на стену полетели, еле потушили. Я сам с вёдрами бегал. А тут осада. Стенобитные машины. Огонь. — Он покачал головой. — Ров обмелел. Там, где вода была, — теперь по колено. Глина осыпалась. Мальчишки летом туда лазают, раков ловят. Ежели враг с умом подойдёт — за неделю управится. Может, быстрее.

Олег кивнул. Всё это он уже знал. Но одно дело — видеть со стороны, как историк, читающий летописи, и совсем другое — услышать от мастера, который эти стены знает как свои пять пальцев. Это придавало уверенности. Не в стенах — в себе.

— А почему не чинили? — спросил он.

Тихон вздохнул тяжело, как вздыхают люди, которым приходится объяснять очевидное. Он посмотрел на реку, на чаек, на рыбаков — словно искал у них поддержки.

— Долгая история, княже. Ещё при отце твоём, при Ингваре Игоревиче, хотели стены перебрать. И брёвна заготовили — вон те, что у меня во дворе лежат, это ещё оттуда, — и людей собрали со всего посада. Да только… — он замолчал, подбирая слова.

— Что?

— Серебра не хватило. Тогда война была с черниговскими. Казна опустела подчистую. Князь Ингварь, царствие ему небесное, — Тихон мелко перекрестился, и Олег заметил, что пальцы у него в ссадинах, с чёрной каймой под ногтями, — он хотел, правда хотел. Да бояре отговорили. Сказали: «Потом». А «потом» не бывает, княже. «Потом» — это когда уже поздно.

— А после?

— А после Юрий Игоревич на престол сел. Ему другие заботы были: дань, Орда… то есть, — он осёкся, бросил на Олега быстрый взгляд, — не Орда, а половцы. Ну, ты понимаешь. Так и отложили. До лучших времён.

— А лучшие времена так и не настали, — закончил Олег.

— Так и не настали, княже.

Повисла пауза. Ветер с реки принёс запах смолы и рыбы, где-то на пристани засмеялись рыбаки — громко, раскатисто, и смех этот показался Олегу странно неуместным здесь, в разговоре о гнилых стенах и грядущей войне.

Олег встал, прошёлся по двору. Под ногами хрустела щепа — мелкая, сухая, пахнущая сосной. Он остановился у штабеля брёвен, потрогал одно. Древесина была сухой, звонкой — при ударе костяшками пальцев отвечала чистым, высоким звуком. Хороший лес. Выдержанный. Такой простоит долго — если правильно поставить.

Мысли текли ровно, спокойно — так бывает, когда наконец понимаешь, что проблема не