Красный. Пепел - Максим Александров

Когда грамота была готова и скреплена княжеской печатью, Юрий протянул её Олегу. Тот взял её, развернул, пробежал глазами по строкам, потом бережно свернул и убрал за пазуху — к самому сердцу.

— Держи. — Юрий положил руку на плечо брата, и это прикосновение было тёплым, почти отеческим. — И будь осторожен. Ты мне нужен живым.

— Спасибо, брат.

Олег уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Он помедлил, глядя на брата, и сказал, чуть наклонив голову:

— Брат, у меня есть ещё одна просьба.

Юрий поднял глаза, устало, но внимательно.

— Говори.

— У меня есть Жданко. Молодой, верный, ходит за мной по пятам, носит меч. Всегда рядом, всегда на подхвате. Он — не просто дружинник. Я хочу, чтобы он был при мне. Отроком. Оруженосцем. Запиши его в княжью дружину официально. Как сына Горислава.

Юрий удивлённо приподнял бровь и, помолчав, усмехнулся краем губ:

— Мне мелочь, а ему — служить тебе?

Олег спокойно встретил его взгляд:

— Для тебя, может, и мелочь. Для него — всё. И для меня — тоже. Я хочу, чтобы он был со мной не как слуга, а как тот, кто при мне. По праву, а не по случаю.

Юрий долго смотрел на брата, затем молча кивнул и глянул на писаря, стоявшего у двери:

— Ты слышал. Когда закончишь с грамотой, выйди вслед за князем и расспроси его, как записать того отрока. Чтобы по справедливости и по порядку.

Олег коротко поклонился брату и вышел.

На выходе из терема его догнал писарь — молодой, с берестой в руках, и перехватил на крыльце, чуть запыхавшись.

— Княже, — сказал он, — Юрий Игоревич велел записать твоего дружинника. Сказал: «Пиши Жданко, сын…» — он запнулся, глядя на Олега. — Как отчество у него?

Олег обернулся к Жданко. Тот стоял, приоткрыв рот, и его лицо было растерянным — как у человека, который слышит слова, но не может ухватить их смысл. Он переводил взгляд с Олега на писаря, с писаря на бересту, и его пальцы, сжимавшие край перевязи, дрожали мелкой, заметной дрожью. Он явно не понимал, о чём речь. Зачем записывать? Зачем отчество? Он же просто дружинник.

— Жданко, сын… — Олег тоже запнулся и посмотрел на него. — Ты говорил, отец твой дружинником был. Как звали?

— Горислав, — выдохнул Жданко, и в его голосе послышалось удивление. Он всё ещё не понимал, к чему этот вопрос.

Олег кивнул писарю:

— Пиши: Жданко, сын Горислава. Оруженосец при мне.

Слова упали в утреннюю тишину, и Жданко замер. Он моргнул. Потом ещё раз. Оруженосец? При князе? Это же не просто слова. Это грамота. Это имя в списке. Это признание.

Его лицо, ещё мгновение назад растерянное, начало меняться на глазах. Он не мог произнести ни звука. Он просто стоял и смотрел на Олега, и в его глазах, обычно спокойных и немного удивлённых, вспыхнул свет. Он понял. До него дошло, что он больше не «тот парень, который ходит за князем». Он — тот, кого вписали в грамоту. Тот, кого запомнили. Тот, чьё имя и имя отца теперь есть у великого князя.

Пальцы его, дрожавшие ещё минуту назад, сжались в кулаки — не от гнева, а от того, что он сдерживал себя, чтобы не закричать от восторга. Он не сказал ни слова, но глаза его сияли так, что Олег почувствовал это спиной. И плечи его — те самые, всегда чуть сгорбленные, — вдруг расправились, будто он впервые в жизни встал в полный рост.

Писарь уже выводил буквы на бересте, и Жданко не мог отвести взгляд от того, как появляется его имя. «Жданко, сын Горислава. Оруженосец при князе Олеге Ингваревиче. Подпись и печать Юрия Игоревича».

— Ты чего хотел? — усмехнулся Олег, глядя на него. — Ты за мной по пятам ходишь уже не первый день. Всё знаешь, всё подсказываешь. Справишься?

— Справлюсь, княже, — выдохнул Жданко, и его голос, обычно тихий и ровный, вдруг стал глубже, твёрже. Он не улыбнулся — он просто стоял и смотрел, но в этом взгляде было больше, чем в любой улыбке.

Олег хлопнул его по плечу и пошёл дальше.

А Жданко остался стоять на крыльце, глядя на берестяную грамоту, которую писарь уже сворачивал, чтобы отдать на хранение. Он не мог отвести взгляд от того, как буквы складывались в его имя. Он не знал, что он чувствует. Но он знал, что это — важнее любого меча.

Он спустился с крыльца и зашагал к Тихону. Утро все ещё было серым, дождливым — мелкая морось висела в воздухе, оседала на волосах, на ресницах, на ворсе кафтана, заставляла всё пахнуть острее и чище. Пахло мокрым деревом, влажной землёй и свежестью — той особенной, какая бывает только в мае, когда природа ещё не устала от жары. Олег поднял воротник, но холода не чувствовал — внутри горел ровный, спокойный огонь.

У восточной стены уже собрались люди. Тихон расхаживал перед строем, раздавая указания. При виде Олега он оборвал себя на полуслове и шагнул навстречу.

— Княже! Я уж думал, не придёшь.

— Я обещал — я пришёл. — Олег вынул из-за пазухи грамоту, развернул. — Вот. Юрий Игоревич дал право нанимать мастеров напрямую. Без боярского слова. Можешь работать.

Тихон взял грамоту, поднёс к глазам. Он читал медленно, шевеля губами, водя пальцем по строкам, — видно, грамота давалась ему нелегко. Олег стоял, сложив руки на груди, и ждал. Вокруг, за его спиной, уже собрались мужики — кто-то переминался, кто-то перешёптывался. Наконец Тихон выдохнул — словно держал воздух всё время чтения — и поднял глаза на Олега. В них мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Стало быть, Гостомысл — в сторону?

— В сторону, — подтвердил Олег. — По крайней мере, пока.

Тихон свернул грамоту, бережно убрал за пазуху и похлопал по ней ладонью — жест, означающий «теперь моё». Потом повернулся к