Красный. Пепел - Максим Александров

Нет. Этого не хватит. Нужно больше. Нужно много больше.

— А мясо? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Рыба? Овощи? Что ещё есть?

Еремей удивлённо поднял брови — кустистые, седые, похожие на двух гусениц, выползших погреться на солнце. Он недоумённо переглянулся с пустотой, потом снова посмотрел на князя.

— Мясо, княже, не запасают. Его вялят по осени, но понемногу — для себя, для дома. Не для войска. Рыбу солят в бочках, это да. Но соли уходит много. Овощи… — он запнулся, словно прикидывая, стоит ли говорить правду. — Овощи есть, но мало. Капуста, репа, лук. Всё в погребах. Но если осада — их не хватит надолго.

Олег кивнул. Это уже лучше, чем «нет вообще», но всё равно плохо. Овощи в погребах — это хорошо, но они не лежат месяцами. Капуста и репа сохраняются до весны, но если осада затянется, их съедят за месяц.

— А что ещё? — спросил он. — Грибы? Ягоды? Сушёная рыба? Мёд?

Еремей пожевал губами, перебирая в памяти. Олег заметил, как его пальцы — сухие, с набухшими суставами — шевелились, словно пересчитывая невидимые запасы.

— Грибы сушат, княже, но немного. Кому как. Ягоды тоже. Мёд — у бортников, но он в сотах, не всегда собран. Это не княжеское, это людское. Если брать — людям не останется. А они не отдадут, не попросив серебра.

— А если я заплачу? — Олег подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Если я дам серебра за грибы, за ягоды, за мёд? Скажут «берём»?

Еремей задумался. Он почесал переносицу — жест, который выдавал напряжённую работу мысли.

— Скажут, княже. Если серебро будет — скажут. Только много не будет. Грибы — они в лесу, их не напасёшься. Ягоды — летом, на солнце, сохнут быстро. Мёд — тот вообще в цене. Наберётся, может, два десятка пудов, если всё скупить. Но…

— Что — но?

— Но, княже, — Еремей наконец поднял глаза, и в них мелькнула та самая цепкость, которую Олег заметил сразу, — если ты начнёшь скупать всё подряд, люди догадаются. Зачем князю столько еды? К чему он готовится? Гостомысл узнает — и тогда всё. Он тебя вмиг остановит.

Олег сжал челюсти. Старый тиун был прав. Если он начнёт скупать продовольствие открыто, это будет сигналом. Гостомысл поймёт, что Олег готовится к чему-то серьёзному, и начнёт мешать. А Юрий, который пока на его стороне, может дрогнуть под давлением бояр.

Значит, нужно действовать тихо. Не через рынок — через доверенных людей. Через Корнея, через Родю и Луку. Через тех, кто не задаёт вопросов.

— А если я дам тебе серебро, — сказал он, — и ты купишь всё это тайно. По крупицам. Через людей, которым я доверяю. Сделаешь?

Еремей долго молчал. Он смотрел на стол, на кашу, на свои руки. Пальцы его теребили край пояса — нервно, быстро. Олег терпеливо ждал. Наконец старик поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Сделаю, княже. Ежели ты мне доверяешь — сделаю. Только… — он запнулся, — только это не быстро. И недёшево. А главное — тайно. Очень тайно. Если кто узнает — нам конец.

— Значит, никто не узнает. — Олег взял со стола кусок бересты, на котором заранее набросал схему. — Гляди сюда. Вот это — мясо. Режешь тонко, вот такими полосками. Солишь крупной солью. Вывешиваешь на сквозняке, но не на солнце, чтобы не пересохло. Через седмицу оно высохнет и станет как дерево. Будет храниться месяц, два, три. Без соли дополнительной. Без погреба. Без холода. Его можно грызть просто так. Можно крошить в кашу. Можно варить — получится бульон.

Еремей взял бересту, прищурился, поднёс к самым глазам — видно, зрение было уже не то. Он долго разглядывал схему, шевеля губами, и его палец, сухой и узловатый, водил по линиям, запоминая каждую чёрточку. В горнице было тихо, только свеча потрескивала да где-то за стеной мычала корова.

— А не сгниёт?

— Не сгниёт. Я… — Олег запнулся. Чуть не сказал «я пробовал». — Я слышал об этом от сведущих людей. Из южных земель. Там так делают. Степняки вялят мясо уже сто лет, и ничего — живы.

— Из южных… — Еремей пожевал губами, обдумывая. Его глаза, выцветшие и водянистые, сузились в щёлочки. — Ну, южным виднее. У них сухо.

— Вот и я о том же. У нас летом тоже сухо. Давай попробуем. Возьмём один кусок — небольшой. Засолим. Повесим. Через седмицу посмотрим. Если получится — будем делать много. Если нет — что ж, потеряем один кусок.

Еремей долго молчал. Он вертел бересту в руках, и его пальцы — сухие, узловатые, с набухшими суставами — подрагивали. Олегу показалось, что старик боится. Не князя — перемен. Перемены в его возрасте были страшнее любого врага.

— Добро, княже, — сказал он наконец. — Попробуем. У меня в клети как раз есть свежая говядина — вчера забили. Сегодня ж и начнём.

— И вот ещё что, — добавил Олег. — Грибы. Ты сказал, их варят или жарят. Но можно иначе. Отложи часть. Нанижи на суровую нитку. Повесь на чердак, где ветер гуляет. Пусть висят. Если не сгниют — будем сушить много. Понял?

Еремей посмотрел на него долгим взглядом. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство — как будто старый пёс, всю жизнь ходивший по одному маршруту, вдруг увидел новую тропу.

— Понял, княже. — Он поднялся, поклонился, и ключи на его поясе звякнули — теперь уже как будто веселее. — Завтра доложу.

Когда старик ушёл, Олег откинулся на спинку лавки и прикрыл глаза. Ну вот. Ещё один шаг. Маленький. Но если получится — к осени у нас будет мясо. И грибы. И яблоки. И всё это не сгниёт.

Главное — чтобы получилось.

День пролетел в заботах.

После разговора с Еремеем Олег снова пошёл на стены — проверить, как движется работа. Солнце уже поднялось высоко и припекало плечи. Улицы были полны народу: бабы несли корзины с бельём, мужики вели лошадей под уздцы, мальчишки бегали