Красный. Пепел - Максим Александров

У восточной стены кипела работа. Тихон с мужиками уже перебрали почти половину прясла. Брёвна, ещё вчера лежавшие во дворе, теперь стояли в стене — ровные, плотно пригнанные, пахнущие смолой так сильно, что этот запах перебивал все остальные. Смола блестела на солнце янтарными каплями, и казалось, что стена дышит — тёплая, живая, новая.

Ров тоже понемногу углублялся. Землекопы, нанятые Тихоном, работали споро — восемь мужиков, по пояс голые, в одних портах и лаптях, выбрасывали наверх мокрую глину, тёмную, как кровь. Глина шлёпалась о траву с глухим, тяжёлым звуком, и вокруг уже вырос целый вал — чёрный, блестящий на солнце. Запах от рва шёл густой, землистый, с примесью речной тины — видно, докопались до водоносного слоя.

— Княже! — окликнул его Тихон, вытирая пот со лба. Лицо его было красным от натуги, в бороде застряли щепки, но выглядел он довольным. — Гляди: ещё седмица — и восточная стена будет как новая. А там и за южную возьмёмся.

Олег окинул взглядом работу. Стена действительно преображалась. Старые, трухлявые брёвна лежали в стороне грудой, новые стояли ровно, одна к одной, и частокол больше не казался дырявым ртом.

— Добро, — сказал он. — Успеем до осени?

— Ежели людей хватит — успеем. — Тихон прищурился, глядя на солнце, словно вычисляя, сколько дней осталось до дождей. — Май — хорошее время. Земля мягкая, день длинный. До темноты работаем. Если бы ещё Гостомысл не мешал…

— А что Гостомысл?

Тихон сплюнул в сторону — коротко, с отвращением. Олег заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие топорище.

— Да пока ничего. Но человек его тут крутился утром. Стоял, смотрел. Я его не гнал — пусть смотрит. Только он не просто смотрел, княже. Он запоминал. Кто работает. Сколько. Где. И ещё он меня спрашивал: «Что, Тихон, серебро княжеское тратишь? Не боишься, что нечем будет расплатиться?» — Тихон оглянулся через плечо, словно проверяя, не стоит ли кто за спиной, и добавил тише: — Я ему сказал: «Князь платит, я работаю. Моё дело маленькое». Он ничего не ответил, только усмехнулся. И ушёл.

Олег нахмурился. Значит, боярин не успокоился. Следит. Собирает сведения. И уже начал давить на людей — проверяет, кто из них за князя, а кто за боярина.

— Если что — сразу мне говори, — сказал он. — Не терпи. Я не дам тебя в обиду.

— Скажу, княже. Не сомневайся. — Тихон кивнул и вернулся к работе. Через мгновение его голос уже перекрывал шум стройки: «Куда бревно потащил, криворукий? Сюда давай!»

Олег постоял, глядя, как мужики поднимают бревно на верёвках — слаженно, с криками «раз-два, взяли!», — и подумал о том, что это, наверное, и есть его главная работа сейчас: давать людям то, что им нужно, и не мешать делать своё дело.

Я не строитель. Не кузнец. Не плотник. Я — организатор. Моя задача — чтобы у них было всё: серебро, люди, время. А остальное они сделают сами. И сделают лучше, чем я.

Под вечер он зашёл в кузню. Доброга, как всегда, был на месте. В горне ревело пламя — ровное, белое, жаркое, — меха работали исправно, и воздух в кузне был густым, горячим, пахнущим окалиной и углём. На наковальне лежал новый клинок — уже закалённый в масле, отшлифованный, с ровным, чистым лезвием, которое блестело в отсветах горна, как зеркало.

— Гляди, княже, — сказал кузнец, протягивая меч. — Третий за неделю. Раньше я такие редко делал. А теперь — как по маслу.

Олег взял меч, взвесил в руке. Баланс был хорошим — клинок не перевешивал, рукоять легла в ладонь как влитая. Кожа на рукояти была обмотана тонким ремешком — не скользила, не натирала. Он провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.

— Добро, Доброга. Очень добро. Сколько таких сможешь сделать?

— Ежели люди будут и уголь — десяток в седмицу. Может, больше. — Кузнец говорил с гордостью, но без хвастовства. — Я подмастерьев учу. Журавль уже сам куёт, я только поправляю. Прохор — тот пока меха качает, но и он научится. Васятка — мальчишка ещё, но уголь таскает исправно. Работа идёт.

— Учи. И вот ещё что. — Олег положил меч на наковальню. — Мне нужны не только мечи. Мне нужны наручи. Лёгкие. Кожаные, с металлическими полосами. Чтобы лучник мог стрелять и не бояться, что ему перерубят руку.

Доброга нахмурился, прикидывая что-то в уме. Его пальцы, сложенные на фартуке, шевелились, словно он уже работал. Потом он глубоко вздохнул — вздох мастера, который понимает, что работы прибавилось, но не жалуется.

— Наручи — дело нехитрое. Кожа, железные пластины, заклёпки. Сделаем. Я такие для Мирослава Иворовича делал, когда он ещё молодой был. Только он их на половцах порубил — так больше и не просил.

— И наконечники для стрел. Бронебойные. Узкие, гранёные. Чтобы пробивали кольчугу.

— И это сделаем.

— И ещё… — Олег помедлил. — Котлы для смолы. Медные. Большие. Чтобы на стенах стояли.

Доброга почесал затылок — жест, который Олег уже заметил у него и у Тихона. Все мастера чешут голову, когда думают. Потом усмехнулся в бороду. Усмешка вышла кривая — не от насмешки, а от удовольствия.

— Княже, ты меня завалил работой. Но я не жалуюсь. Работа — это хорошо. Работа — это жизнь. Я когда без работы сижу — болеть начинаю. Спина ноет, руки дрожат. А как в кузню приду — всё проходит.

Олег хлопнул его по плечу — плечо было твёрдым, как дубовая доска, — и вышел на воздух.

На следующее утро Олег ещё не успел допить утренний взвар, как в дверь постучали. Стук был тихим, неуверенным — так стучат люди, которые боятся принести дурную весть.

— Войди.

В горницу бочком протиснулся Еремей. Вид у него был расстроенный и какой-то даже виноватый. Ключи на поясе звякали жалобно, словно извинялись вместе с хозяином. В руках старик держал кусок бересты, завёрнутый в тряпицу.

— Княже… — он запнулся. — Ты это… не гневайся.

— Что случилось?

Еремей развернул тряпицу и положил на стол кусок мяса. Вернее, то, что