Красный. Пепел - Максим Александров

Голодная армия не воюет — она разбегается. Если я хочу, чтобы мои люди продержались в лесу хотя бы месяц, у них должна быть еда. Много еды. Такой, которая не портится. Такой, которую можно унести с собой.

Он вспомнил, как в прошлой жизни читал трактат о военном деле — кажется, Сунь-Цзы или кто-то из римлян. «Армия идёт на брюхе». Простая истина, которую забывают все, кто никогда не воевал. А он воевал — пусть и в другой жизни, в другом мире, в других условиях. Но принцип был тот же: без снабжения нет победы.

Значит, сегодня — еда. А завтра — наконец лес. Лют и Щур ждут. Корней готов. Пора уже идти смотреть место для убежища. Но сначала — еда.

— Жданко, — позвал он.

— Здесь, княже. — Парень возник на пороге почти мгновенно, будто ждал за дверью. Судя по крошкам на бороде, он только что завтракал — и прервался на полуслове. — Слушаю.

— Найди мне Еремея. Старого тиуна. Он ведает княжескими житницами. Пусть придёт в терем.

— Еремея? — Жданко почему-то улыбнулся. — Это который с ключами? Он, княже, старый-престарый. Ещё при князе Глебе Ростиславиче зерно считал. Он, наверное, старше всех в Рязани.

— Вот и хорошо. Старые — они надёжные. И зерно помнят. Веди.

Жданко исчез, только сапоги простучали по брёвнам. Олег остался на крыльце. Он стоял и смотрел, как солнце, наконец поднявшееся над лесом, заливает улицы золотистым светом. Лучи скользили по крышам, по частоколу, по дымам, и город, ещё минуту назад серый и сонный, вдруг ожил, засветился, заиграл красками. Мокрые от росы брёвна блестели, как полированное серебро. Лужи на мостовой, оставшиеся после вчерашнего дождя, отражали небо — голубые заплатки на тёмном дереве.

Интересно, что сказал бы мой научный руководитель, если бы увидел меня сейчас? «Туров, вы же историк, а не интендант». А я ему ответил бы: «Историк — это тот, кто знает, как всё было. А интендант — тот, кто делает так, чтобы всё было иначе».

Он усмехнулся и пошёл в терем.

Еремей пришёл через час.

Олег ждал его в трапезной — небольшой горнице с низким потолком и длинным дубовым столом, за которым обычно собирались на совет. На столе стояла миска с кашей — пшённой, сдобренной конопляным маслом, — и горшочек мёда. От каши шёл пар, густой и сладковатый, и запах этот смешивался с запахом воска от свечей и старого дерева, из которого были сложены стены.

Когда Еремей вошёл, Олег сразу понял, почему Жданко улыбнулся. Старый тиун действительно был стар. Очень стар. Ему было, наверное, лет семьдесят, а может, и все восемьдесят — в этом времени возраст определяли не по паспорту, а по тому, гнутся ли колени и помнят ли глаза. У Еремея колени гнулись плохо, но глаза помнили всё. Он был сухим, как прошлогодняя щепка, с длинной седой косой, убранной под войлочный колпак, и лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Морщины были глубокими, словно кто-то провёл по лицу резцом, и в них, казалось, застряла мука всех княжеских амбаров. Глаза у него были выцветшие, водянистые, но цепкие — такие глаза бывают у людей, которые всю жизнь считали чужое зерно и привыкли замечать каждую пропавшую горсть.

Одет он был в простой кафтан тёмного сукна — добротный, но старый, с протёртыми локтями и выцветшим воротом. Под кафтаном виднелась холщовая рубаха, пожелтевшая от времени. На поясе висела связка ключей — больших, кованых, с бороздками, — знак его должности. При каждом движении ключи позвякивали: сухой, деловитый звук, похожий на осенний перестук веток. Сапоги у Еремея были стоптанными, с заплатками на голенищах — видно, что старик не нажил богатства на своей должности.

Он вошёл, поклонился — низко, но с достоинством, — и замер у порога, не решаясь пройти дальше. В горнице пахло кашей и воском, и Еремей, кажется, немного оробел от этого запаха — от княжеской еды, от княжеского присутствия. Его пальцы, сухие и узловатые, теребили край пояса — жест, выдающий волнение.

— Проходи, Еремей. Садись.

— Благодарствую, княже. — Старик прошёл к лавке и сел — не на всю лавку, а на краешек, словно боялся занять много места. Руки сложил на коленях, голову чуть наклонил. Ключи на поясе звякнули в последний раз и затихли.

Олег смотрел на него и думал: вот человек, который знает о Рязани больше, чем любой боярин. Он помнит, сколько зерна было при Глебе, сколько при Ингваре, сколько сейчас. Он знает, куда уходит каждая четь. Он — хранитель сытости. И если я хочу, чтобы мои люди не умерли с голоду, я должен говорить с ним на его языке.

— Скажи мне, Еремей, — начал он, — сколько у нас зерна? Всего. По всем житницам. Я хочу знать точные цифры.

Еремей пожевал губами. Глаза его на мгновение остекленели — видно, старик мысленно обходил амбары, пересчитывал чети и кади, трогал мешки, заглядывал в закрома. Олег почти видел эту картину: тёмные, пахнущие зерном клети, сухие половицы, пыльные лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели, и старик, медленно идущий вдоль закромов с берестяной биркой в руке.

— В княжеских житницах, княже, ржи — триста четей. Овса — двести четей. Пшена — сто. Гречи — пятьдесят. Ещё есть горох, но его мало — четей десять, не больше. Ячмень — двадцать четей. Вот и всё.

Олег мысленно перевёл чети в понятные ему килограммы. Четь — это примерно два пуда, пуд — шестнадцать килограммов. Значит, триста четей ржи — это около девяти с половиной тонн. Овса — около шести тонн. Пшена — три тонны. Гречи — полторы. Итого — около двадцати тонн зерна.

Двадцать тонн. Для одного человека — немыслимо много. Для города с окрестными сёлами, который должен прокормиться в осаде, — мало. Очень мало. Если начнётся осада, этого хватит на пару месяцев. А осада может длиться дольше. Гораздо дольше.

Он вспомнил цифры из своей книги — той, что осталась в ноутбуке. Взрослому мужчине нужно около полукилограмма зерна в день. Женщине и ребёнку — меньше. Но если считать грубо: пять тысяч ртов — это две с половиной тонны в день. Двадцать тонн — на