Красный. Пепел - Максим Александров

Лют помолчал. Потом, не разжимая пальцев, сказал:

— Слышишь, Щур. Князь за нас головой ручается. А мы хотели сбежать.

— Я не хотел, — буркнул Щур, поднимаясь. Он отряхнул солому с рубахи и встал рядом с Лютом. — Это ты хотел.

— Я передумал. — Лют посмотрел Олегу в глаза. Потом протянул руку сквозь прутья решётки — ладонью вверх, для рукопожатия. — Веди, княже. Мы с тобой.

Олег сжал его руку — ладонь была сухой, твёрдой, как дубовая кора.

— Свободны, — сказал он.

К полудню они выехали из города.

Группа была небольшой: Олег, Жданко, Корней с луком, Демьян-бортник, братья Родя и Лука с топорами, Лют и Щур. Восемь человек. Кони шли шагом, и копыта их, обёрнутые тряпками, почти не стучали по бревенчатой мостовой.

Лют вёл. Он шагал впереди пешком, и его босые ступни ступали по земле бесшумно. Олег заметил это ещё у ворот: Лют снял сапоги, едва они вышли за частокол, и сунул их в мешок, висевший у него за спиной.

— В лесу босиком сподручнее, — пояснил он, когда Олег спросил. — Землю лучше чуешь. Где корни, где яма, где зверь прошёл. В сапогах этого не разберёшь.

Щур шёл следом, тоже босиком, и повторял каждое движение Люта — где тот ступал, туда и он, где тот останавливался, туда и он. Было видно, что он учится у старшего, перенимает его повадки.

Лес встретил их тишиной.

Это был не тот лес, что подступал к самым стенам Рязани — светлый, пронизанный солнцем, с берёзами и дубами, где в полдень играли зайцы на опушках. Это была глушь — вековые ели, сосны в три обхвата, бурелом, через который приходилось продираться. Под ногами пружинил мох, толстый, как перина, и каждый шаг утопал в нём по щиколотку. Пахло хвоей, грибами, прелой листвой и сырой землёй. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, здесь, под кронами, едва пробивалось — только редкие косые лучи падали на землю золотыми столбами, и в них танцевали пылинки и мошки.

— Здесь даже в полдень сумрачно, — заметил Жданко, оглядываясь. Он поёжился, хотя было тепло. — Как в погребе. Или в храме.

— Это хорошо, — отозвался Демьян-бортник, шагавший за Лютом. Он нёс на плече длинную палку с зарубками — не то посох, не то инструмент для сбора мёда. — Значит, и монголам тут не понравится. Они — степняки, лес не любят. Боятся.

— Боятся или не любят? — спросил Корней, поправляя лук на плече.

— И то, и другое. В степи всё видно — скачи куда хочешь. А тут каждый куст — враг. Каждое дерево — стена. Они в лесу как слепые щенята. А мы тут — дома.

Лют ничего не говорил. Он шёл и шёл, не останавливаясь, и группа двигалась за ним след в след, как нитка за иголкой. Он останавливался только когда нужно было: раз-другой присаживался на корточки, трогал землю, нюхал воздух, прислушивался к чему-то, чего не слышали остальные. И каждый раз, когда он останавливался, Щур делал то же самое — присаживался рядом, вглядывался, принюхивался. Он учился. Учился у старшего, у того, кто знал лес лучше всех.

В одном месте Лют вдруг остановился и поднял руку. Все замерли — даже кони перестали перебирать ногами. Лют указал на землю — между корней старой сосны темнела яма, прикрытая ветками и мхом, почти невидимая среди лесной подстилки.

— Волчья ловушка, — пояснил он. — Старая. Ещё от прежних охотников. Обойдите слева.

— А если б не заметили? — спросил Жданко, заглядывая в яму. На дне темнели заострённые колья, на которые кто-то насадил ржавый железный наконечник.

— Заметили бы. Только поздно. Шаг — и уже не вытащить.

Лют двинулся дальше. И чем глубже они заходили в лес, тем увереннее он становился. Он уже не оглядывался, не проверял приметы — он просто шёл, как идёт по знакомой улице горожанин, знающий каждый камень. Этот лес был его домом. Каждое дерево, каждый поворот, каждая кочка — всё было знакомым, прочитанным, понятным.

К полудню они вышли к болоту.

Оно открылось неожиданно — между стволов сосен вдруг стала видна тёмная гладь воды, поросшая осокой и кувшинками. Воздух стал гуще, влажнее, и к запаху хвои примешался тонкий, чуть сладковатый запах гниющего мха. Где-то вдалеке, над трясиной, кружили комары — тёмные, лёгкие, они вились в воздухе, как дым.

Лют остановился на краю и указал на узкую полоску воды, петлявшую между кочками.

— Здесь брод. Но смотрите: брёвна под водой. Если не знать — не найдёшь. Идите точно за мной. Шаг влево или вправо — и увязнете. Трясина глубокая, не выберетесь.

Они пошли по броду. Вода доходила до колена, холодная, пахнущая торфом и тиной. Под ногами хлюпало, и каждый шаг отдавался в тишине гулким всплеском. Олег шёл сразу за Лютом и видел, как тот ступает — осторожно, но уверенно, нащупывая бревно ногой, проверяя, не ушло ли оно в сторону.

— А ты хорошо это место знаешь, — сказал Олег, когда они выбрались на твёрдую землю. Он остановился, отряхнул сапоги — вода с них стекала тонкими струйками, смешиваясь с тиной.

— Я тут вырос, — коротко ответил Лют. Он опустился на корточки, провёл ладонью по мокрой траве, потом поднёс пальцы к носу — словно проверяя, та же ли здесь земля, что и годы назад. — Мы со Щуром ещё мальчишками тут всё облазили. Каждое дерево, каждый ручей, каждое болото. Знали, где прятаться, когда за нами тиуны гонялись.

— За что гонялись?

— За то, что чужое брали. — Лют впервые за весь день усмехнулся — коротко, скупо, но в этой усмешке не было злобы, только горькая память. — Мы тогда голодные были. После мора.

— После мора?

— После того, что при Глебе Ростиславиче был. Ты не помнишь — ты тогда ещё малой был. А мы помним. — Лют поднялся, отряхнул колени. — У меня вся семья полегла: отец, мать, две сестры. Остался я один. Щура подобрал на дороге — он тоже один был. С тех пор вместе.

Олег ничего не ответил. Он просто шёл и думал