Красный. Пепел - Максим Александров

— А что? — сказал Щур, обращаясь больше к Люту, чем к Олегу. — Ты сам посмотри: князь за нас головой ручается. В лес с нами идёт, как равный. У костра сидит, а не в тереме. Когда такое было, чтобы князь с разбойниками у одного огня хлеб ломал? Я такого не помню.

— Я тоже, — сказал Лют. Он выдернул палку из земли и бросил её в костёр. Пламя вспыхнуло ярче, выбросив вверх сноп искр.

— Вот и я о том. — Щур повернулся к Олегу. — Ты, княже, странный. Не такой, как все. Мы таких, как ты, не встречали. И поэтому… — он снова пожал плечами, — наверное, да. Будем работать.

Лют помолчал ещё. Он смотрел на огонь, и в отсветах пламени его лицо казалось вырезанным из старого, тёмного дерева. Потом он протянул руку через костёр — ладонью вверх, как утром в порубе.

— Добро. Но с уговором. Мы тебе не слуги. Мы тебе не холопы. Мы — союзники. Если ты нас уважаешь — мы за тебя в огонь. Если нет — уйдём. Даже если ты нас казнишь.

— По рукам, — сказал Олег.

И они пожали друг другу руки — князь и разбойник, при свете лесного костра, под звёздами, которых никто не видел, кроме них. Рука Люта была твёрдой и горячей от огня.

Олег смотрел на Люта и Щура и чувствовал странное, почти забытое ощущение. Он уже испытывал это однажды — когда разговаривал с Мирославом. Тогда он тоже понял: этот человек — свой. Не слуга. Не подчинённый. Свой.

— Знаешь, княже, — сказал вдруг Лют, глядя в огонь. — Я ведь раньше думал: все князья одинаковые. Им лишь бы дань собрать да на охоте покрасоваться. А до людей им дела нет. А ты… — он запнулся, подбирая слова. Потом взял палку, снова ворошил угли, словно ища в них ответ. — Ты как будто не князь. Ты как будто один из нас, только в кафтане.

— Я и есть один из вас, — сказал Олег. — Просто мне повезло родиться в тереме.

Щур хмыкнул. Он откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны.

— А ты, княже, мудрёный.

— Нет. Я просто человек, который хочет выжить. И хочет, чтобы вы выжили.

Лют поднял глаза. В свете костра его лицо было спокойным, но в глазах, серых и цепких, горела искра. Живая. Настоящая.

— Тогда ладно, — сказал он. — Мы с тобой.

На следующее утро они двинулись в обратный путь.

Олег оставил Люту и Щуру часть припасов, инструменты и наказ: начинать строить. Первым делом — починить землянку. Вторым — разметить места под новые. Третьим — сделать ловушки на подходах. Лют кивнул — он уже мысленно прикидывал, с чего начать, и его пальцы, узловатые и сильные, шевелились, словно уже держали топор.

В Рязань вернулись к вечеру. Город встречал их запахом дыма, навоза и свежего хлеба — привычным, уютным, почти родным. На улицах уже зажигались огни, и отблески их плясали на бревенчатых стенах, как золотые зайчики.

Олег сразу пошёл к Юрию.

Тот ждал в трапезной. Был задумчив, молчалив. При виде Олега поднял голову, и в его тёмных глазах мелькнул вопрос.

— Ну?

— Место есть. Глухое, заболоченное, без проводника не пробраться. Там уже начали строить. К осени будет готово.

— Кто начал?

— Лют и Щур. Те, из поруба.

Юрий усмехнулся — невесело, но с какой-то скрытой гордостью.

— Ты настырный. Другой бы на твоём месте сто раз отступился, а ты гнёшь своё.

— Я знаю, что делаю, брат.

— Верю. — Юрий помолчал. Он подошёл к окну, посмотрел на темнеющее небо, потом обернулся. — И вот ещё что. Я смотрел на твою дружину. Люди донесли — как они двигаются, как слушают тебя. Слаженно, без ругани, без суеты. Раньше я думал: ну, учит брат людей, пусть его. А теперь вижу — это работает.

Он встал, подошёл к Олегу и положил руку ему на плечо — жест, которого он себе не позволял раньше.

— У меня к тебе просьба. Возьми ещё людей. Не только твою дружину — городское ополчение. Тех, кто постарше и помоложе. Обучи их. Тому же, чему учишь своих.

Олег удивлённо поднял брови. Он не ожидал, что Юрий сам предложит это.

— Ты уверен? Гостомысл будет против.

— Гостомысл пусть подавится. — Юрий убрал руку и усмехнулся — уже не горько, а почти весело. — Я — великий князь. И я хочу, чтобы Рязань была готова. Возьмёшься?

— Возьмусь, — сказал Олег.

Он вышел от брата с чувством, которого у него не было с первого дня. Он по-прежнему знал, что город обречён. Но теперь у него было место, куда можно увести людей. И люди, которые пойдут за ним. И брат, который наконец поверил.

Вечером Олег сидел у себя в горнице. Лучина потрескивала, тени плясали по бревенчатым стенам. За окном уже стемнело, и только звёзды мерцали над частоколом — холодные, далёкие, равнодушные. Но ему было тепло. Не от огня — от того, что он сделал.

Он писал, медленно выводя буквы писалом на бересте, которые предусмотрительно взял с собой, вспомнил о них в последний момент сборов:

Кузня — меха работают. Мечи — три за неделю. Наручи и наконечники — в работе.

Стены — восточное прясло почти готово. Тихон просит ещё людей.

Дружина — учения каждый день. Юрий просит взять ополчение.

Запасы — Еремей пробует вялить мясо. Первый кусок сгнил, второй — в работе.

Лес — место найдено. Медвежий угол. Лют и Щур строят лагерь.

Гостомысл — следит. Узнает про отлучку — будет копать. Но пока молчит.

Гонцы — Добрыня Лукич вызвался сам, поехал во Владимир: сказал, Юрий Игоревич его послушает, а молодого гонца и слушать не станут. Ещё двое — в Москву и Коломну. Ждать вестей.

Он отложил писало и потёр глаза. Провёл ладонью по