Красный. Пепел - Максим Александров

в тебе, а в обстоятельствах. Что ты не безумец, кричащий о тревоге, а просто человек, который хочет довести до конца то, что было задумано задолго до него. Это упрощало задачу. Не нужно никого убеждать в существовании угрозы. Нужно просто напомнить, что стены и так собирались чинить.

Это даже лучше. Я не прихожу с пустыми руками и безумными идеями. Я просто достаю с полки то, что уже лежало там десять лет.

— Послушай, Тихон, — сказал он, поворачиваясь к древоделу. — Я вчера говорил с кузнецом Доброгой. Он поможет с железом для ворот. Сделаем новые петли, новые засовы. Укрепим надвратную башню. Что касается брёвен — ты говоришь, их заготовили ещё при отце?

— Заготовили, — кивнул Тихон, и в его голосе зазвучала надежда. Он оживился, почувствовав, что разговор переходит от жалоб к делу. — Часть, правда, сгнила. Вон тот угол уже трухлявый — пальцем проткнуть можно. Но большая часть ещё лежит. Я за ними присматривал. Сухие, крепкие. Можно пустить в дело.

— А людей? Сколько тебе нужно?

Тихон почесал подбородок, прикинул что-то в уме, шевеля губами. Он считал: плотников — столько-то, землекопов — столько-то, подносчиков — столько-то. Пальцы его шевелились, как будто он уже работал — отмерял, прикидывал, резал.

— Ежели всю стену перебирать — человек пятьдесят. И не на день, княже. На месяц, а то и на два. Это если с умом, если каждый на своём месте, если брёвна подавать без задержки, если погода позволит. Зимой, сам знаешь, земля мёрзлая — рва не выкопаешь. А сейчас — май. Самое время. Земля мягкая, день длинный. — Он вдруг спохватился: — Но это если всю стену. А если только восточное прясло, которое хуже всех, — тогда человек двадцать на седмицу. Управимся.

— Дам, — сказал Олег. — И серебра дам. Не много — казна не бездонная. Но на первое время хватит.

Тихон долго смотрел на него — не как на князя, а как на человека, который только что пообещал то, чего никто не мог пообещать десять лет. Потом медленно кивнул.

— Добро, княже. Только… — он опять замолчал, нахмурился.

— Что?

— Боярин Гостомысл. — Тихон произнёс это имя так, как произносят название болезни — с опаской и отвращением. — Он за постройки отвечает. Все городские работы — через него. Без его слова я и бревна не подниму. Он, вишь ты, любит, чтоб ему кланялись. И чтоб серебро ему в руку.

Олег сжал зубы. Гостомысл. Опять этот краснолицый. Значит, не только в совете сидит и языком мелет, но и реальную власть имеет. И, судя по тому, что сказал Тихон, власть эту использует для собственной выгоды.

А вот это уже серьёзно. Это не просто оппозиция. Это — системное препятствие. И с ним нужно что-то делать.

— Я поговорю с братом, — сказал он. — Юрий Игоревич дал мне право укреплять мой удел. Если Гостомысл будет мешать — пусть пеняет на себя.

Тихон хмыкнул. Видно было, что он не очень-то верит в победу князя над боярином, но спорить не стал.

— Тогда, княже, присылай людей. Я пока брёвна переберу, погляжу, что годится, а что — в печь. И ещё: надобно ров чистить. Тут у меня свои люди есть, землекопы. Они недорого возьмут. По две резаны на брата в день. Работа тяжёлая, грязная — по колено в глине, по пояс в воде. Никто не хочет. Но они возьмутся.

— Добро, — сказал Олег. — Завтра начнём.

Он повернулся, чтобы уходить, но Тихон вдруг окликнул его:

— Княже!

— Что?

Древодел помялся, переступил с ноги на ногу. Видно было, что ему неловко — он не привык говорить слова благодарности, это было не по его части. Он был мастером, не оратором. Вся его благодарность обычно выражалась в ровных швах и крепких углах.

— Ты это… спасибо. Что спросил. Что выслушал. Я уж и не чаял, что до стен дело дойдёт. Думал — так и сгниют, пока враг не придёт. А ты пришёл — и за один разговор всё с места сдвинул.

Олег посмотрел на него — на этого сухого, жилистого мужика с прищуренным глазом и руками, которые могли построить дом, а могли и разрушить, — и вдруг почувствовал что-то, похожее на братство. Не княжеское. Человеческое.

— Дойдёт, Тихон, — сказал он. — Обязательно дойдёт.

На следующее утро Олег собрал людей.

Это было непросто. Посадские не любили, когда их отрывали от дел — у каждого был свой двор, своя скотина, своя пашня, своя работа, которая ждать не будет. Но Жданко постарался: с раннего утра обежал дворы, поговорил со старостами, с десятскими, с уважаемыми людьми. Где уговорил — ссылаясь на княжеское слово. Где пригрозил — ссылаясь на княжеский гнев. Где-то, Олег подозревал, просто пообещал лишнюю резану из княжеской казны.

К полудню на площади перед детинцем собралось человек тридцать — кто с топором, кто с лопатой, кто с пустыми руками и недовольным выражением лица. Были мужики в летах, степенные, бородатые, с крепкими крестьянскими руками, привыкшими к работе, — эти стояли молча, ждали, что скажут. Были парни помоложе — эти держались стайкой, пересмеивались, пихали друг друга локтями, делали вид, что им всё нипочём. Были и такие, кто пришёл просто поглазеть, — бабы с корзинами, старики с клюками, мальчишки, которых ветер носил по площади, как сухие листья.

Пахло толпой — потом, дымом, мокрой шерстью, — и Олег вдруг поймал себя на мысли, что этот запах ему нравится. Он был живым, настоящим, неразбавленным.

Олег вышел к ним без меча, в простом кафтане, чтобы не давить видом. Он помнил, как в прошлой жизни, ещё в университете, читал лекции перед студентами: главное — не показывать превосходства. Главное — говорить на равных. Даже если ты князь. Даже если ты знаешь больше. Даже если ты знаешь, что через год всё это сгорит.

Рядом встал Тихон, держа в руках свёрнутый чертёж — корявый, нацарапанный углём на бересте, но понятный тому, кто умел читать такие чертежи.

— Люди рязанские! — начал Олег, и голос его разнёсся над площадью, отразившись от бревенчатых стен. Он сам удивился тому, как звучит его голос — глубже, увереннее, чем он