Красный. Пепел - Максим Александров

— Был, — коротко ответил Олег. Он остановился, чуть расставив ноги — тело само приняло стойку, готовую к любому повороту разговора.

— Слыхал я, ты к кузнецу ходишь. — Боярин прищурился, и его маленькие глазки стали ещё меньше — две колючие точки на мясистом лице. — Говорят, даже меха качал. Своими княжескими руками.

Олег ничего не ответил. Он ждал, глядя на боярина в упор. Тот, выдержав паузу, переступил с ноги на ногу — сапоги его, мягкие, из дорогой кожи, скрипнули на бревенчатой мостовой.

— Не пойми превратно, княже, — продолжал Гостомысл, и голос его был мягким, почти елейным, но под этой мягкостью угадывался металл. — Я тебе не враг. Я радею за Рязань. Но люди говорят. Мол, князь у нас теперь кузнец. Скоро горшки лепить начнёт, а потом и лапти плести. Князю не пристало… — он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус, — унижаться до работы смердов.

Олег выдержал его взгляд. Тело отозвалось привычным напряжением — спина выпрямилась, плечи развернулись, подбородок чуть приподнялся.

— А ты, боярин, когда в последний раз меч в руках держал? — спросил он тихо.

Гостомысл моргнул. Толстые пальцы его, унизанные перстнями, нервно сжались на поясе.

— Я — боярин. Моё дело — совет держать.

— Твоё дело — Рязань, — отрезал Олег. — Как и моё. И если ради Рязани мне нужно качать меха — я буду качать меха. А ты будешь сидеть в тереме и шептаться. — Он шагнул вперёд, и боярин невольно отступил. Сапоги его скрипнули снова — на этот раз резче, нервозно. — Но когда придёт враг — не твои слова будут решать, а мои мечи. Ты слышал меня, боярин?

Гостомысл ничего не ответил. Только губы его сжались в тонкую нитку, а на мясистых щеках проступил багровый румянец — не от смущения, от злости. Он молча поклонился — сухо, едва заметно, — и, развернувшись, зашагал прочь, тяжело ступая по бревенчатой мостовой. Холопы последовали за ним, как две тени.

Олег проводил его взглядом. В груди колыхнулось холодное: этот не отступится. Не сейчас — потом. Когда я не буду ждать.

Он пошёл дальше, раздумывая. В голове крутились слова Гостомысла, и в них было зерно истины: князю не пристало работать руками. Но сейчас — не время для приличий. Сейчас время для дела.

У детинца его ждал Мирослав. Старый воевода стоял у ворот, прислонившись плечом к столбу, и, судя по всему, ждал именно его.

— Княже, — сказал он, когда Олег поравнялся с ним. — Я слышал, ты у Доброги был.

— Был, — кивнул Олег. — Хочу поставить ему меха получше. И закалку другую попробовать.

Мирослав кивнул, не удивляясь. Он уже привык к тому, что Олег делает странные вещи — и что эти странные вещи работают.

— Добро, — сказал он. — Я сегодня к кузнецу схожу, передам, что надо. А ещё — я нашёл одного человека. Ты говорил про разбойников в порубе.

— И что?

— У них был старший. Лют. Я его знаю. Он из лесных — охотник, следопыт. Его взяли не за разбой, а за то, что он спорил с Гостомыслом. — Мирослав помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты хотел людей, которые знают лес. Так вот, этот Лют знает лес лучше любого смерда в Рязанской земле. И если ты дашь ему свободу — он пойдёт за тобой.

— А второй? Щур?

— Щур — его племянник. Молодой, горячий, но верный. Если Лют пойдёт — и Щур пойдёт. — Мирослав сложил руки на груди. — Ты завтра собирался к ним в поруб?

— Собирался. Но теперь, кажется, раньше. — Олег задумался. Лес. Следопыт. Охотник. Это то, что ему нужно. Если я смогу вытащить их из поруба — я получу людей, которые знают лес так, как никто другой. — Проводи меня. Я хочу поговорить с ними сейчас.

Мирослав кивнул и развернулся. Олег пошёл за ним.

В порубе снова пахло сыростью, прелой соломой и страхом. Свет проникал только через маленькое окошко под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки. В углу, на охапке соломы, сидели двое.

Лют — старший, с обветренным лицом и спокойными, ничего не выражающими глазами. Лицо его было узким, скуластым, с глубокими морщинами, пролегшими от носа к углам губ. Борода — тёмная, с ранней проседью, длинная, но ухоженная. Руки, лежащие на коленях, были сильными, с крупными узловатыми пальцами, привыкшими к топорищу или луку. Одежда — простая, но добротная: холщовая рубаха, кожаные порты, на ногах — стоптанные сапоги без каблуков. Сидел он неподвижно, как камень, и только серые глаза следили за каждым движением Олега.

Рядом — Щур, молодой, лет двадцати, с живым, насмешливым взглядом. Лицо у него было смуглым, с острым подбородком и быстрыми, внимательными глазами, которые бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь. Волосы — тёмные, длинные, спутанные, падали на плечи. На правой щеке — свежий багровый рубец, ещё не успевший побелеть, видимо, полученный при задержании. Он, в отличие от старшего, всё время двигался: то перебирал солому пальцами, то откидывал волосы со лба, то постукивал пяткой о землю.

При виде князя Щур усмехнулся — криво, с вызовом:

— Ну вот, Лют, гляди. Опять наш князь пожаловал. Может, теперь казнить пришёл? Или отпустить?

— Заткнись, Щур, — спокойно сказал Лют, даже не повернув головы. Голос у него был низкий, ровный, без напряжения. Он перевёл взгляд на Олега. — С чем пришёл, княже?

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив них.

— С делом, — сказал он. — Мирослав сказал, ты лес знаешь лучше всех в Рязанской земле.

— Знаю, — спокойно ответил Лют. — И что?

— А то, что мне нужен лес. — Олег подался вперёд, и солома под ним зашуршала. — Знаешь место за Окой? Старый скит. Монахи ушли, а место осталось. Слышал о нём?

Лют чуть прищурился. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Слышал. Бывал там. Два дня пути от Рязани, если пешком. На коне — быстрее. — Он помолчал, и в тишине было слышно, как за стеной, где-то далеко, перекликаются петухи. — Там землянки