Красный. Пепел - Максим Александров

узорами. На полках стояла серебряная посуда. В углу, под образами, горела лампада. Тепло от неё было слабым, но оно создавало ощущение уюта, которое Олег сразу распознал как ложное.

Гостомысл сидел за дубовым столом, заваленным грамотами — пергаментными, с восковыми печатями, перевязанными тесьмой. При виде Олега он не встал. Лицо его — красное, мясистое, с глубокими складками у рта — выражало тщательно скрываемое недовольство. Глаза — маленькие, блестящие, холодные — оценивали, искали слабости.

— Здрав будь, княже. Садись.

Олег сел. Не стал ни кланяться, ни улыбаться. Стул под ним скрипнул — тяжёлый, дубовый, с высокой спинкой.

— С чем пожаловал, боярин?

— С вопросом. — Гостомысл откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. Перстни на его пальцах блеснули в свете лампады — дорогие, с тёмными камнями. — Ты учишь дружину по-новому. Я слышал, ты говоришь им, что мы не победим. Это правда?

— Правда.

— И ты считаешь, что это правильно — сеять уныние среди воинов? Говорить им, что сопротивление бесполезно?

— Я считаю, что правильно — готовить их к тому, что их ждёт. Если они выйдут в поле и погибнут в первый же час — это будет неправильно.

Гостомысл прищурился. Его маленькие глазки сузились до щёлочек.

— А ещё ты ходишь к разбойникам в поруб. К тем двоим, что ждут суда. Зачем?

— Они знают лес.

— Лес? — Гостомысл поднял бровь. — Ты готовишь оборону города или побег?

Олег выдержал его взгляд. В горнице было душно — сладковатый запах смол смешивался с запахом воска и старой бумаги, и это давило на грудь.

— Я готовлю выживание, боярин. А выживание — это не всегда оборона. Иногда это — отступление.

— Отступление, — повторил Гостомысл, и в голосе его прозвучало презрение. — Ты, князь, говоришь о бегстве. О том, чтобы бросить город и уйти в лес. А я говорю о том, чтобы стоять и биться, как бились наши отцы.

— Наши отцы не видели такого врага, — сказал Олег.

Гостомысл долго молчал. В тишине было слышно, как за окном кричит петух — далеко, на посаде. Потом боярин медленно кивнул.

— Я запомню твои слова, княже. И, возможно, напомню о них на совете. Когда придёт время.

— Напоминай, — сказал Олег, вставая. — Только не забудь добавить, что пока ты напоминаешь, враг стоит у границ.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. За спиной что-то грохнуло — кажется, Гостомысл швырнул об пол кубок. Олег не обернулся.

Война началась. Не с монголами — с боярином. Но от этого она не менее опасна.

Вечером Олег сидел у костра с Жданко. Огонь потрескивал, выбрасывая в тёмное небо снопы искр. Пахло дымом и нагретой землёй. Где-то далеко, на посаде, лаяла собака. Ещё дальше, на Оке, кричала ночная птица — протяжно, печально.

— Скажи, Жданко, — произнёс Олег, глядя в огонь, — почему ты пошёл в дружину?

Жданко помолчал. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пламя. Свет костра играл на его лице, делая его то старше, то моложе.

— Батя мой дружинником был. Ещё при старом князе. Ходил на половцев, на булгар. Вернулся с раной — вот сюда, — он показал на грудь, под левую ключицу. — Сабельный удар. Промучился зиму и помер. Мне тогда четырнадцать было.

— А мать?

— Жива пока. С тех пор и живём — она, я, да сестра младшая. Мать сказала: «Иди к князю, просись в дружину. Больше некуда». Я и пошёл. Сперва конюхом, потом, как подрос, — в младшую дружину.

— Тяжело было?

— Тяжело. Но привык. — Жданко помолчал. — Знаешь, княже, когда я отца хоронил, я думал: за что? За что он погиб? За чужую землю? За чужой город? Он же не князь был. Он простой дружинник. А потом понял: он воевал не за землю. Он воевал за нас. За мать. За меня. За сестру. За то, чтобы мы жили.

Он поднял глаза на Олега.

— А ты, княже? За что ты воюешь?

Олег долго не отвечал. Смотрел в огонь и думал. Пламя плясало, бросая тени на траву, и в этом огне ему виделись другие огни — те, что будут гореть здесь через несколько месяцев. За что я воюю? Я, который знает, что этот город обречён? Я, который уже видит его в дыму и пепле?

За то, чтобы этих погибших было меньше. За то, чтобы матери не хоронили сыновей. За то, чтобы Жданко мог вернуться к своей матери и сестре. За то, чтобы через сто лет кто-то сказал: «Здесь была Рязань. И она не сдалась».

— За то, чтобы было кому помнить, — сказал он наконец. — И за то, чтобы те, кто выживет, могли вернуться.

Жданко посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его плясали отблески огня.

— Я пойду за тобой, княже, — сказал он. — Куда бы ты ни пошёл. Хоть в лес, хоть в огонь.

Они помолчали. Костёр догорал. Где-то вдалеке совала сова — тихо, вкрадчиво.

— Ладно, Жданко, — сказал Олег, вставая. — Завтра тяжёлый день. Отдыхай.

Поздним вечером Олег сидел у себя в горнице. Лучина, зажатая в светце, потрескивала, роняя мелкие искры в подставленное ведро с водой. Тени плясали по бревенчатым стенам, делая их то тёмными, то светлыми. За окном было темно, только звёзды мерцали над валом — холодные, далёкие, как глаза Гостомысла.

Он царапал писалом на бересте. Список пополнился:

Дружина — учить. Строй. Засады. Ложные отступления. Не побеждать — кусать. Бить по обозам.

Верные люди — костяк: Жданко, Стоян, Ивашка, Корней, Родя, Лука, Демьян. Плюс Фрол.

Лес — найти место. Проверить старый скит за Окой и островок на Проне.

Запасы — начать делать тайные склады. Еремей поможет. Солонина, крупы, оружие, инструменты.

Гостомысл — враг. Следит. Донёс. Будет копать дальше. Осторожнее. Не давать повода.

Мирослав — союзник. Надёжен. Старый воевода, видел войну. Доверять.

Разбойники — навестить снова. Расспросить о «Медвежьем углу». Лют и Щур — знают лес, могут пригодиться.

Стены