Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

природа погубила за эту весну не одну тысячу человек. Это она беспричинно пришла в ярость и обрушила на голову неустроенного и неприспособленного человека всю мощь дикого темперамента. При столкновении с земной силой любой может стать жертвой, пылью, кусочком трута.

Фрол понимал, что играет с собой в прятки. Виновником Назинской трагедии был человек, конкретный человек, а природа только добавила тёмных красок, чтобы ярче виден был след преступника. И всё равно невозможно было смотреть на сияющее, пляшущее солнце, а ведь его так не хватало несчастным переселенцам на острове. И это бесполезное солнце вконец измотало и без того взвинченные до предела нервы Панина. Он вошёл в каюту и залпом выпил фляжку спирта, после лёг на жёсткий рундук и уснул, а когда проснулся, впереди уже виднелась Томская пристань.

Нужно было бежать к Светланке, но Фрол заставил себя пойти к Алексею, тот ждал его, ежечасно бомбил радиограммами, звал, угрожал. Между добром и злом пришлось выбрать Роднина. Алексей обнял Фрола, и они долго стояли, слушая, как бьются сердца друг у друга, а когда объятие стало невыносимым, Алексей отпал первым, как напившаяся крови пиявка. Потом они долго сидели за столом, пережёвывая папиросы в углах рта и запивая спиртом всю желчь, оставшуюся в отношениях.

— Нет, ты мне скажи, Фролушка, как коммунист коммунисту, ты зачем написал письмо товарищу Сталину? Что тебе в голову ударило?

— Надо было что-то делать с этим островом, а никто ничего не мог. Там люди гибли, каждый день гибли, понимаешь? Вот я и написал. А за что ты меня коришь? Что я должен был сделать? Люди друг друга ели, как звери. Надо было остановить их!

Алексей выплюнул папиросу и взял новую, прикурил и принялся жевать, как прежнюю.

— И чего ты добился? Товарища Краузе в Москву вызвали. Этот проклятый остров и без твоего письма расселили бы. Дубина ты!

— Ничего не дубина я, — отнекивался Панин, — всё правильно сделал. Они бы ждали, когда все люди перемрут. К осени бы собрались что-то сделать, а то и к зиме. А я написал письмо, приехал Рагузин и за три дня решил все проблемы. Даже девчонку спас от смерти, она вон дифтеритом заболела.

— А-а, вечно одни девчонки на уме, а ты о себе подумал? Ты о нашей дружбе подумал, когда писал свою цидулю, а?

Алексей вскочил, схватил папиросу, но вспомнил, что не докурил предыдущую, сплюнул от досады и снова сел.

— Пошли к тебе, а то здесь везде ухи! Всё слышат. Ну, их, напишут или донесут куда-нибудь. Щас все такие вроде тебя, — буркнул Роднин и поволок Панина в общежитие. Там они продолжили выяснение отношений.

— Ты нашу дружбу предал! Теперь ты под слежкой. Тебя погонят из ОГПУ! Запомни, у нас нельзя проявлять инициативу. Из-за тебя и мне достанется. Ну, я-то выплыву, я непотопляемый, а вот ты куда денешься? Что будешь делать со своей прямотой?

— Как-нибудь перетопчусь. Ничего мне не будет! Я поручение партии и правительства выполнил, я остров вычистил, с уголовниками разобрался, всех переселенцев расселил по посёлкам. Чего ты ко мне придираешься?

В пустой комнате слова разлетались гулким эхом. Панин прислушивался к шагам за стеной. Тётя Валя с детьми придёт к восьми вечера. Надо успеть выпроводить Роднина к тому времени, но Алексей всё заставлял Фрола пить. Они пили давно и упрямо, словно поклялись, что непременно напьются. Панин отяжелел, голова налилась свинцом, вскоре он почувствовал, что стремительно пьянеет.

— Нельзя огорчать товарища Сталина такими пустяшными делами. Видишь ли, люди на острове умирают! Едят друг друга. Ну и что? Ну и поели немножко. Что в этом такого? Нам надо очиститься от ненужного элемента, чтобы духу их не было в Стране Советов, а ты растёкся, как повидло на солнце. Не-е-ет, ты плохой коммунист, Фролушка, очень плохой! Ты не понимаешь политики партии и правительства! Тебя за это письмо надо в камеру закатать, чтобы другим неповадно было доносы строчить. Ты молодой ещё, зелёный, не набил в жизни шишек, так я тебе объясню, писарь ты хренов! Товарищ Сталин сам приказал сослать два миллиона человек! Два, слышишь, молокосос? Мы еле отбились. Тогда он заменил на миллион. Полмиллиона к нам, на Север, а полмиллиона ещё дальше, куда Макар телят не гонял. А чё, тайга большая! Мы отбивались: какие полмиллиона, тут раскулаченных девать некуда. Они мрут сотнями в день, а с нас отчёт требуют за раскорчёвку, самим, что ли, корчевать? У нас же план по освоению тайги. Нам хлеб нужен! А ты пишешь, спаси, товарищ Сталин! От кого спасать-то? От нас, что ли? Так мы ж его указание исполняем. Стране Советов надо избавиться от ненужного элемента, и мы избавляем, кто может работать на раскорчёвке, пусть работает, поможем! И паёк дадим, и вещёвкой снабдим. А кто не может, извините, подвиньтесь. Сами виноваты. Вот кто виноват в смертях. Сами же люди виноваты. Они сами себя убили. Они не хотели работать на благо Советского государства. А работали бы, корчевали пни, строили шалаши и землянки — и выжили бы. А ты со своим письмом начудил, ох, начудил, Фролушка! А я ведь за тебя отвечаю. Это же я тебя в органы привёл, наставник, так сказать, твой!

— Но ведь это путь в никуда, — прошептал побелевшими губами Фрол, — это прямая дорога в ад!

— А вот за эти слова ты ответишь! Ты хочешь сказать, что товарищ Сталин предначертал нам дорогу в ад?

— Получается так, — уныло повесил голову Фрол.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, так до революции говорили, а я хочу сказать, что человек всегда стремится в ад. Вот как родится, так и стремится туда попасть, в этот самый ад. Сам, понимаешь, сам! И никто его туда не гонит. Он не на острове, так в другом месте своими же руками любой ад для себя соорудит!

Фрол почти лежал лицом на столе, ну, невыносимо было слушать. Слова Алексея причиняли боль, до того жуткую, что, казалось, сейчас голова разлетится на мелкие осколки.

— Один я понимаю товарища Сталина, — хвастливо добавил Роднин, еле ворочая непослушным языком, — он гениальный вождь! Товарищ Сталин хочет вселить в людей страх, такой невиданный страх, чтобы они собственной смерти перестали бояться, чтобы захотели умереть сами, без помощи ружья и палачей. Понял, малолеток?

Фрол отмахнулся от Алексея, слабо двинув дрожащей рукой, мол, не трогай меня.

— Да-да, чтобы страх у людей был сильнее смерти, чтобы из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына