Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Конечно слышал.

– Так вот, та пушка открыла мне двери тюрьмы.

– Ах, – прошептал король, – признаюсь, я был бы крайне рад, если бы сегодняшний выстрел по Бастилии не оказался одновременно выстрелом по королевской власти.

– Право, государь, не стоит делать из тюрьмы символ государственного устройства. Напротив, ваше величество, скажите лучше, что вы рады взятию Бастилии, ибо отныне именем ничего не ведающего короля не будут твориться беззакония, подобные тому, жертвой которого оказался я.

– Но была же хоть какая-то причина вашего ареста, сударь?

– Насколько мне известно, никакой, государь. Не успел я вернуться во Францию, как меня арестовали и заточили в тюрьму.

– Скажите, сударь, – мягко спросил Людовик XVI, – не эгоизм ли с вашей стороны прийти сюда и рассказывать о себе, тогда как мне необходимо, чтобы вы говорили обо мне?

– Государь, мне нужно от вас одно только слово.

– Какое же?

– Имели ли вы, ваше величество, отношение к моему аресту – да или нет?

– Я даже не знал о вашем возвращении во Францию.

– Счастлив слышать этот ответ, государь. Теперь я смогу везде во всеуслышание заявлять, что если ваше величество и причиняет вред, то делает это, находясь в неведении, а тем, кто усомнится, приведу себя в пример.

Король улыбнулся и сказал:

– Доктор, вы льете бальзам мне на рану.

– О государь, я готов проливать его сколько угодно, а если пожелаете, то и вылечу эту рану, уверяю вас.

– Еще бы не желать!

– Только вам нужно очень захотеть, государь.

– Но ведь так оно и есть.

– Прежде чем продолжать, ваше величество, – проговорил Жильбер, – благоволите прочитать эту строчку, написанную на полях тюремной книги рядом с моим именем.

– Что за строчка? – с беспокойством осведомился король.

– Взгляните.

«По ходатайству королевы…»

Король нахмурился и воскликнул:

– Королевы? Значит, вы навлекли на себя немилость королевы?

– Государь, я уверен, что ее величество знает меня еще меньше, чем ваше величество.

– Но вы, должно быть, все же совершили какой-то проступок, ведь просто так в Бастилию не попадают.

– Похоже, попадают – ведь я побывал там.

– Однако вас послал сюда господин де Неккер, а приказ подписан им.

– Это так.

– Тогда объяснитесь. Переберите в памяти свою жизнь и посмотрите, не найдется ли какого-либо обстоятельства, о котором вы сами позабыли.

– Перебрать в памяти свою жизнь? Хорошо, государь, я это сделаю, причем вслух. Не беспокойтесь, это будет недолго. С шестнадцати лет я без отдыха трудился. Начиная с того дня, как я покинул Францию, я не знаю за собой ни одного проступка, ни даже ошибки, мне не в чем себя упрекнуть – мне, ученику Жан-Жака, соратнику Бальзамо, другу Лафайета и Вашингтона. Когда приобретенные знания позволили мне лечить раненых и больных, я всегда помнил, что в каждой своей мысли, в каждом движении должен рассчитывать на Господа. Раз Господь поручил мне заботу о здоровье людей, я, как хирург, проливал кровь, но из человеколюбия и всегда готов был отдать свою, чтобы облегчить страдания или спасти больного. Как врач, я всегда утешал, а порой и творил добро. Так прошло пятнадцать лет. Господь наградил меня за мои труды: я видел, как к страждущим возвращается жизнь, и все они целовали мне руки. Некоторые умирали – значит, так судил им Бог. Нет, государь, повторяю: с тех пор как пятнадцать лет назад я покинул Францию, мне не в чем себя упрекнуть.

– В Америке вы встречались с разными новаторами и в своих сочинениях распространяли их идеи.

– Да, ваше величество, я не упомянул об этом в знак признательности к королю и народу.

Король промолчал.

– Государь, – продолжал Жильбер, – теперь вам известна вся моя жизнь. Я никого не обидел, не оскорбил – ни королеву, ни даже нищего, и хочу спросить у вашего величества, за что я был наказан?

– Я поговорю с королевой, господин Жильбер, однако уверены ли вы, что приказ о вашем аресте исходил непосредственно от нее?

– Этого я не говорю, ваше величество, и даже думаю, что королева лишь поставила свою подпись на чьем-то прошении.

– А, вот видите! – радостно заметил Людовик.

– Да, но вам, государь, прекрасно известно, что, ставя свою подпись, королева отдает приказ.

– А на чьем прошении она расписалась? Ну-ка, посмотрим.

– Взгляните, ваше величество, – предложил Жильбер.

С этими словами он протянул королю письмо о заключении под стражу.

– Графиня де Шарни! – вскричал король. – Выходит, это она приказала вас арестовать? Но что же вы сделали бедняжке Шарни?

– Сегодня утром, государь, я даже не знал ее имени.

Людовик провел рукою по лбу.

– Шарни, – пробормотал он, – Шарни – сама кротость, сама доброта, сама невинность!

– Вот видите, ваше величество, – со смехом заметил Жильбер, – меня посадили в Бастилию по просьбе трех христианских добродетелей.

– Сейчас я все выясню, – отозвался король и дернул за сонетку.

Вошел придверник.

– Узнайте, не у королевы ли сейчас графиня де Шарни, – распорядился король.

– Государь, – ответил придверник, – госпожа графиня только что прошла по галерее и сейчас садится в карету.

– Бегите за ней, – приказал Людовик, – и попросите прийти ко мне в кабинет, дело чрезвычайно важное.

Затем, повернувшись к Жильберу, он добавил:

– Вас это устраивает, сударь?

– Безусловно, ваше величество, премного вам благодарен.

Глава ХХIII

Графиня де Шарни

Услышав приказ короля привести г-жу де Шарни, Жильбер отошел в нишу у окна.

Что же до короля, то он принялся расхаживать взад и вперед по залу с круглыми окнами, размышляя то об общественных делах, то об этом настойчивом Жильбере, странному влиянию которого он невольно поддался, хотя в этот миг ничто, кроме новостей из Парижа, его не должно было бы интересовать.

Внезапно дверь отворилась, и придверник объявил о приходе графини де Шарни. В щель между занавесками Жильбер увидел женщину, задевшую своей широкой шелковой юбкой о дверной косяк.

По моде того времени она была одета в полосатое платье из серого шелка, такую же верхнюю юбку, концы накинутой на плечи шали перекрещивались спереди и были стянуты узлом сзади на талии, весьма выгодно открывая пышную красивую грудь.

Маленькая шапочка, кокетливо пришпиленная к самому верху высокой прически, туфельки без задника на высоком каблуке, подчеркивающие стройность лодыжек, и тросточка в длинных, аристократических пальцах изящной руки, затянутой в перчатку, довершали наряд женщины, которую с таким нетерпением ждал Жильбер и которая вошла к королю Людовику XVI.

Он шагнул навстречу вошедшей:

– Насколько я знаю, вы куда-то собирались, графиня?

– Да, государь, – отвечала женщина, – я уже садилась в карету, когда мне передали приказ вашего величества.

При звуках ее звонкого голоса в ушах у Жильбера загудело. Кровь прихлынула к его лицу, по всему телу пробежала дрожь.

Он невольно сделал шаг вперед, выходя из-за скрывавших его занавесок.

– Это она! – прошептал он. – Это она, Андреа!

– Сударыня, – продолжал король, который, как и графиня, не заметил волнения стоявшего в тени Жильбера, – я пригласил вас, чтобы кое о чем узнать.

– Я к услугам вашего величества.

Король чуть наклонился в сторону Жильбера, словно желая предупредить его о чем-то.

Тот, поняв, что показываться ему еще не пришло время, потихоньку отступил за занавеску.

– Сударыня, – заговорил король, – неделю или дней десять назад к господину де Неккеру было доставлено письмо с просьбой об аресте.

Сквозь крохотную щелку между занавесками Жильбер вперил взгляд в Андреа. Молодая женщина казалась бледной, возбужденной, беспокойной и слегка сгорбленной, словно под гнетом каких-то тайных мыслей, в которых она сама не отдавала себе отчета.

– Вы слышали, что я сказал, графиня? – осведомился Людовик XVI, видя, что г-жа де Шарни медлит с ответом.

– Да, государь.

– Вы поняли, о чем я, и можете мне ответить?

– Я пытаюсь вспомнить, – отозвалась Андреа.

– Позвольте, я чуть-чуть освежу вашу память, графиня. Отдать приказ об аресте просили вы, и на вашем прошении поставила подпись королева.

Графиня не отвечала, лихорадочное возбуждение вновь унесло ее куда-то далеко за пределы действительности.

– Но отвечайте же, сударыня, – начиная терять терпение, проворчал король.

– Это верно, – задрожав, призналась графиня, – я действительно написала письмо, а ее величество поставила на нем свою подпись.

– Тогда скажите, – продолжал король, – какое преступление совершил тот, против кого вы просили принять столь строгие