Автостоп по краю лета - Алексей Крайнов

Что я могу сказать? Если взять «Плиту» Екатеринбурга или, например, сквер перед Эрмитажем в Питере, и, сохранив насыщенность и оригинальность происходящего, превратить их в пешеходную улицу со старомосковским акцентом, то отдалённо можно представить, чем мне показался Старый Арбат.

Наша прогулка начиналась с художников, рисующих портреты и приторговывающих классическими пейзажами. Неподалёку стояли лотки с самоварами, матрёшками, ушанками с кокардами в виде красных звёзд; торговали тут и бубликами.

Далее нам встретились живые Ленин, Сталин, Николай Второй и кто-то ещё из деятелей прошлого: при параде, весёлые, они кучковались вместе, вне видимой политической конкуренции. Народ фотографировался с историческими личностями, они же травили анекдоты и спорили между собой – не иначе как о судьбах России и человечества.

По улице в оба направления ходили толпы народа, навстречу нам прошла колонна бритых в ноль кришнаитов, стучавших в барабаны и декламировавших: «Харе Кришна, Харе Рама». Этих ребят я заставал и в Екатеринбурге.

По обеим сторонам улицы располагались уличные кафе, встречались лотки с мороженым, большей частью импортным. Да, ещё хот-доги, горячие, с майонезом и солёными огурцами! Мы просто не могли не остановиться у такого почётного места.

Димон купил нам по сосиске. Это слово он произносил так: сосиська. Я думал, он прикалывается, но скоро узнал: таков элемент московского говора!

– Слушай, тут все так говорят, – шутливо оправдывался Димон, – «энергия», а не «энэргия», «дожжь», а не «дождь», ну и «сосиськи», а не «сосиски»… Вот, смотри: пончики продают, – и это именно поньчики, а не какие-то там питерские пышки!

Так, глядя по сторонам и периодически останавливаясь у очередного аттракциона, мы дошли до скрытой в переулке стены, разрисованной граффити: на ней издалека узнавался портрет Виктора Цоя.

На стене красовались сотни выполненных вручную надписей, из которых самыми крупными были две: «Мы ждём перемен» и «Цой жив». У стены лежали оставленные людьми сигареты – память.

Странное чувство посетило меня. В старших классах я был настоящим фанатом Цоя. Первый раз я услышал «Группу крови» не на магнитофоне и тем более не по радио. Её, фальшивя и немного картавя, напел мне на турбазе среди вековых сосен друг, с которым мы там тусили.

Не знаю, почему, но даже в таком исполнении меня эта песня поразила. Вскоре я взял у кого-то кассету «Кино» – послушать и песню, и целый альбом в оригинальном исполнении. Услышанное снесло мне голову. Мне открылся эпический, тёмный, глубокий, иногда ироничный мир любви, жизни и смерти глазами современного героя… Правильная музыка, темы, слова – в правильное для меня время.

На этой же базе, спустя неделю после того, как я впервые услышал Цоя в исполнении друга, от него же я узнал, что Виктор только что погиб. Разбился на машине.

Московская стена запечатлелась в моей памяти как внешний символ фанатского признания; главное же оставалось чем-то очень личным – только моим.

* * *

Арбат упирался в «Макдональдс» – ну куда без него!

Очень скоро меня удивит один факт: в Москве я буду заходить в «Макдональдс» каждый день, а иногда и не по разу! На целую неделю чизбургер и пирожок со сладким джемом температуры свежеизвергнутой лавы станут моей неожиданной буржуйской привычкой.

Доходы людей в Москве отличались от питерских. Что уж говорить о городах поменьше вроде моего Екатеринбурга! Экономическое благополучие жителей закономерно переносилось и на заработки уличных музыкантов.

С лёгкой руки Димона на всю мою московскую неделю Арбат стал постоянным пунктом назначения – совсем как недавно Казань в Питере.

Пройдя весь Арбат, мы вышли на Садовое кольцо и, поглядев на непрерывный поток машин, повернули обратно. Теперь, зная, что представляет из себя эта улица, я мог выбрать подходящее место и дать первый сольный концерт в Москве.

Глава 26

Мы прошли обратно, вверх, и выбрали пятачок, куда не доносились звуки других музыкантов. Снова начал накрапывать дождик, но к нему я в тот день почти привык.

Я разложил чехол, настроил гитару, подвесил на шее проволочный хомут и вставил в него губную гармошку.

«Куда ты, тройка, мчишься, куда ты держишь путь? // Ямщик опять нажрался водки или просто лёг вздремнуть… // Как предсказано святыми, всё висит на волоске, // Я гляжу на это дело в древнерусской тоске…»

Недавний ироничный хит «Аквариума» – вот что больше всего подходило этому месту! Не часто я пел эту песню, но тогда она показалась мне точно отвечающей этому сумасшедшему городу!

Как и у других перформансов на Арбате, вокруг меня за короткое время собралась внушительная толпа. Зрители стабильно подкидывали пятисотенные, а иногда и тысячные купюры в разложенный чехол, а я с радостью продолжал концерт – всем лучшим, что мог вспомнить из своего репертуара.

Пока я играл и пел, Димон сидел на бордюре у старого здания, отбивая такт рукой. Кажется, он и сам был готов исполнить что-нибудь – и получить свою долю арбатского внимания и славы! Насчёт заработка – не думаю, я был уверен, что ему хватает и так.

Тут облака немного разошлись, наш пятачок одарило вниманием солнышко. Прекрасно, подумал я, наконец-то распогодится!

И вдруг небо вздохнуло, поднатужилось – и как жахнуло настоящим ливнем!

Вместо летящей с неба водной пыли сплошной поток воды с шумом хлынул на меня и на моих слушателей, сверкая в лучах хитрого московского солнца! За полминуты, что я прятал в чехол гитару и гармошку, сворачивал хомут и рассовывал по карманам заработанные деньги, я промок насквозь.

Димон давно переместился под крышу и кричал оттуда: «Лёха, давай сюда!», – но сам под дождь не высовывался.

В такой ливень на его месте я бы поступил так же. Вся улица превратилась в бурлящую реку с пузырями. Гулявшие люди разбегались по укрытиям, а бедные художники суетливо закрывали полиэтиленовыми простынями свои картины и стенды.

«Ни фига себе, московская погодка!» – думал я, ёжась от потоков, стекающих по спине под промокшей джинсовкой. Без куртки или зонта, который нужно обязательно купить, я теперь ни шагу не сделаю в этом городе!

Переместившись наконец к Димону в укрытие, я заметил, что к нам присоединился один слушатель, из тех, кто стоял в толпе с самого начала моего выступления. Мужчина лет тридцати, в светлой рубашке и брюках, выглядел как приличный москвич, гуляющий в свободное время по центру.

– Мне очень понравилось, спасибо тебе за песни! – сказал он.

Такой же мокрый, как и все вокруг, он широко улыбался.

– Да не за что, рад тут выступить. Я ведь