Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

— И вы слушали деревенские байки?

— Это не байки, а народное творчество, — наставительно сказала Тасенька и продолжала: — Например, я спросила у Алевтины, для кого возле крыльца стоит мисочка. Она говорит: «Для домового». Я думала, это шутка. Но Алевтина в самом деле верит, что домовой превращается в ужа и ночью приходит пить молоко, которое она ему вечером наливает.

— Это кот приходит, — предположил Ржевский.

— Там нет кота, — возразила Тасенька.

— Значит, соседский кот.

— А Алевтина верит, что домовой, — упёрлась Тасенька. — И, кстати, над ней в деревне многие посмеиваются и говорят, что домовой никак не может превратиться в ужа. Вы понимаете, что это значит? — Тасенька ещё больше распалилась. — Что в деревне все-все верят в домового. Это же так мило! А сама Алевтина родом не отсюда, из другой деревни, с севера губернии. И вот там все верят в ужей-домовых!

— Значит, вы действительно не скучали, — констатировал поручик, глядя на повеселевшую собеседницу, которая всё не умолкала:

— А ещё, пока вас не было, заходила соседка Алевтины и между прочим рассказывала, как сама видела домового. Но он был не ужом, а в человеческом образе.

— Как же она поняла, что перед ней домовой?

— А вот слушайте. Соседка очень хотела увидеть домового, поэтому ночью вышла из избы и спряталась в сарае под яслями. Ясли — это такая кормушка для скота, — на всякий случай пояснила Тасенька. — Так вот сидит соседка под яслями, и вдруг дверь скрипнула. Вошёл её муж с лучиной, осмотрел всю скотину, лучину погасил и полез на сеновал. Затем дверь снова скрипнула. Заходит ещё кто-то, в темноте было не разглядеть. Соседка слышала только голос, женский, который спросил: «Ты здесь?» Муж шепчет: «Здесь. Лезь на сеновал». А дальше… на сеновале началось такое… — Рассказчица засмущалась и покраснела.

— А домовой-то когда появился? — не понял Ржевский.

— Муж и был домовым, — ответила Тасенька. — Точнее — это был домовой в образе мужа. Всё выяснилось утром, когда соседка вернулась в избу, взяла скалку и хотела мужа бить. А он клялся, что в сарай не ходил и всю ночь в избе спал. Соседка не поверила, но домашние подтвердили, что он в избе спал. И потому все решили, что она видела домового, который принял облик хозяина дома. А с кем он на сеновале был — с домовихой или с ведьмой, — это уже не известно.

— Таисия Ивановна, вы верите, что это был домовой? — спросил поручик.

— Александр Аполлонович, ну зачем опошлять! — Тасенька снова погрустнела. — Пусть это будет домовой.

— Да хоть чёрт лысый, лишь бы вы не скучали.

И всё же девица загрустила:

— Жаль, что больше нет причин ездить по деревням.

Ржевский молчал, не зная, как её ободрить, и в итоге позабыл договориться с Тасенькой о том, что сказать её бабушке по приезде в усадьбу.

Поначалу это казалось большим промахом, ведь старушка Белобровкина, всё так же сидя на «кресле упыря», встрепенулась, как только внучка и Ржевский переступили порог:

— Ну что, беглецы? Обвенчались?

— Нет, бабушка, — рассеянно ответила Тасенька.

— А что так? — Старушка нахмурилась.

— Я передумала, — ответила Тасенька, а Ржевский, проклиная свою забывчивость, уже начал было сочинять историю размолвки, но не потребовалось. Белобровкина приняла известие на удивление легко:

— Вот егоза! — сказала старушка, шутливо погрозив внучке пальцем. — Прям как я в твои годы. Ты ведь знаешь, что за мной тогда ухаживал сам Казанова? Ой, как ухаживал! Уговаривал меня бежать с ним в Италию. И я даже согласилась. А в последний момент… передумала.

Глава четвертая,

в которой герой оказывается почти что в Европе, даже не выезжая из Тверской губернии

Отвезя Тасеньку с бабушкой к Бобричам, Ржевский вернулся в свою усадьбу, где уже всё было готово для поисков, и потому двор перед парадным крыльцом стал похож на шумный военный лагерь, ждущий сигнала о выступлении.

Конюх Ерошка расстарался. Первым делом собрал дворовых мужиков, ведь толпой легче прочёсывать местность. И он же нашёл нового мальчишку-провожатого, который знал путь к ведьминой избушке через болото.

Небольшая свора гончих и псарь тоже были готовы. Собаки звонким лаем приветствовала барина, конечно, думая, что тот собрался на охоту, поэтому немало удивились, когда их направили не тем путём, которым барин обычно заходил в лес.

Оглядываясь, гончие словно спрашивали: «Где тут зверь? Здесь только людьми пахнет. На кого охота?» Они явно не понимали, в чём цель поисков, и всё же псарь настоял, чтобы все, и даже мальчишка-провожатый, шли позади собак.

— Следы и так вчерашние, а мальчишка их совсем затопчет. Пущай пальцем дорогу показывает.

Тропинка, которая у кромки леса была широкой, вскоре разделилась на множество других, а эти другие снова разделялись, будто таяли. Однако мальчишка-провожатый уверенно указывал путь, а гончие, направляясь в ту сторону, старательно принюхивались, но медведя или другого зверя, который мог бы напасть на Полушу, не чуяли. Лишь иногда неуверенно тявкали, тут же замолкая.

Мужики шли позади всех, выстроившись цепочкой, и иногда перекликались:

— Эгей!

— Ого!

— Нашёл чего?

— Не-е-е!

— Угугу!

— Чего-о?

— Ничего-о!

Так минуло полчаса, но вдруг один из кобельков, который во всей своре считался наиболее понятливым, резко потянул поводок и кинулся влево, увлекая за собой и остальных собак, и псаря, и других людей. Остановившись перед зарослями папоротника, пёс залаял во всю мочь.

Псарь, не видя там зверя, начал ругаться:

— Ты чего? Чего ты, дурак?

Однако Ржевский заметил нечто белое, наполовину засыпанное сухими папоротниковыми листьями, и подцепил палкой:

— Не дурак, а умница!

Это было полотенце. Очевидно, то самое, которое взяла с собой Полуша, когда собиралась уйти из усадьбы.

Значит, кобелёк, долго идя путём Полуши, всё-таки учуял её запах среди множества других и понял своим собачьим разумением, что именно её след и нужен. Псарь угостил пса лакомством, а Ржевский меж тем оглядывался по сторонам: папоротник был местами поломан, словно здесь происходила борьба. С кем же?

Полотенце дали понюхать собакам в расчёте, что теперь все возьмут след, но умный кобелёк и в этот раз оказался самым понятливым. Захлёбываясь лаем, начал рваться куда-то через