Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

А Разумихин, решив, что дело сделано и теперь остякам поневоле придётся убираться восвояси, тоже сел на лошадь, собираясь в обратный путь. Тогда Кирьян решился.

– Ваше благородие, – подскочил он к чиновнику, хватая за стремя, – выслушайте меня, прошу!

– Что случилось, юноша? Мы выполнили обещание, очистили бор от местного населения…

– Не в том дело! Этот… остяцкий шаман только что проклял всех нас! Именем ихнего бога огня!

– Ну и что? Надеюсь, ты не веришь во всяких там лесных духов?.. Пустые угрозы! – Разумихин тронул поводья, но Кирьян, как клещ, вцепился ему в ногу.

– Ваше благородие, прикажите казакам немедля поискать вокруг. Нужно найти священное место, где остяки поклоняются Нэй-анки, богу, то бишь, Матери Огня! Его непременно нужно найти и сжечь. Иначе беды не миновать!..

– Что за чушь ты несёшь?! Отпусти стремя сейчас же!..

– Ваше благородие, я вас умоляю!.. – Кирьян готов был разрыдаться от отчаяния. – Прикажите найти капище!..

Несколько секунд Разумихин сердито вглядывался в его лицо – расширенные глаза, дрожащие губы – и наконец обратился к уряднику, несомненно, слышавшему их разговор:

– Отдайте приказ начать поиск капища. Оно должно быть недалеко, в лесу. Найдёте – сожгите…

* * *

Неделю спустя на высоком яру в излучине Ушайки закипела работа – началось строительство новой усадьбы Смолянинова – с широким подворьем, с баней и охотничьим домиком. На поляне, где было стойбище остяков, поставили под широким навесом простую пилораму для нужд стройки, а в сотне саженей от неё, в удобном распадке, соорудили временную хоромину – под склад для брёвен и для ночёвки смены дровосеков. Одновременно начали рубить просеку через всю деляну – для удобства вывозки готового леса.

Кирьян теперь был занят с утра до вечера, мотаясь между лесоразработками и стройкой. Но каждый раз, оказываясь в лесу у хоромины, невольно опасливо косился на большую чёрную проплешину перед ней – место, где казаки нашли и сожгли капище остяцкого духа огня. Каждый раз бедолаге казалось, что вот-вот разверзнется земля с жутким громом и оттуда взметнётся адское пламя рассерженного Нэй-анки и поглотит жалких людишек, посмевших разрушить его святилище.

Но всё было в порядке, вплоть до дня летнего солнцестояния. С утра солнце палило нещадно, предвещая жаркий и душный день. Осип, старый слуга, помнивший Порфирия Ананьевича ещё вихрастым мальчишкой, вышел во двор, присел на лавку у стены дома и, морщась, растёр колени узловатыми руками. К нему подошёл дворовый пёс Урман, огромный, чёрный, весь в колтунах свалявшейся шерсти, и положил лобастую голову старику на колени. Осип задумчиво потрепал пса между ушей, покосился на безоблачное небо, вздохнул и сказал:

– Гроза нынче будет, Урман. Сильная гроза!..

Пёс покосился из-под лохматых бровей на старика и тоже вздохнул. На крыльцо вышел хозяин, потянулся, увидел Осипа и спросил с усмешкой:

– Что, старик, снова колени ноют? Небось грозу прочат?

–Так и есть, барин. Гроженье[14] великое грядёт, небеса с землёй сойдутся…

– Скажешь тоже!.. Гроза в июне – обычное дело. Но… для строительства, конечно, непотребно!

Смолянинов обернулся и крикнул в раскрытую дверь:

– Кирьян, поворачивайся побыстрее! Надобно до грозы работы проверить да лес от дождя укрыть понадёжней!..

Парфёнов, утираясь на ходу рукавом, выскочил во двор, побежал к коновязи.

– Будет сделано, хозяин! – крикнул уже из седла и пустил коня рысью в распахнутые расторопными дворовыми ворота.

Добрался по знакомой дороге до стройки быстро – конь отдохнувший, настроение отличное, день солнечный. Даже не верится, что скоро гроза придёт. С рабочими уладил дела споро, за полчаса. Мужики там подобрались толковые, знающие – заверили: до дождя успеют крышу черновую зашить, так что плахи половые не пострадают.

Кирьян отправился дальше, в бор, к лесопилке и хоромине. Лесопилка уже вовсю трудилась – по старинке, вручную, но основательно. Парфёнов припомнил, что хозяин грозился вскорости привезти сюда паровую машину, и тогда, мол, получится настоящий лесопильный завод! Эти новшества, мол, в столицах уже лет эдак пять используют, а мы чем хуже?..

Кирьян пожелал плотникам доброй работы и предупредил о вероятной грозе к вечеру. Те кивнули и отмахнулись: дескать, сами с усами, сами знаем, что гроза. Парфёнов взял коня под уздцы и пошёл по натоптанной стёжке вглубь бора, к хоромине. Шагов за полсотни он учуял явный запах костра – сладко-смолистый, едва видимый в полуденных лучах солнца дымок скользил по редкому подлеску. Кирьян приободрился: дровосеки явно решили пополдничать, да и у него самого в животе уже тихонько урчало – утренняя пшённая каша с молоком куда-то провалилась.

Но, едва выйдя к лощине, Парфёнов замер, как вкопанный, не в силах отвести взгляд от костра. Вернее, от места, где дровосеки его разожгли. Прямо на пепелище капища остяцкого Нэй-анки!

Опомнившись, Кирьян кинулся к костру, бросив поводья.

– Братцы, да что ж вы делаете?! – завопил он вне себя от страха. Он прекрасно помнил рассказы родной бабки-остячки о мстительности духов-хранителей, когда люди по злому умыслу или даже по незнанию нарушали обычаи поклонения им или надругались над священными местами их обитания. Особенно предупреждала она маленького Кирю ни в коем случае не обижать Нэй-анки, Мать Огня, иначе гнев её может быть страшен.

Дровосеки изумлённо уставились на Парфёнова, не понимая его испуга. Потом самый старший из них спокойно сказал:

– Не трясись, паря, ничего с костром не случится. Видишь, круг окопан, подметён – ни хвоинки! Так что не боись, а присядь-ка с нами, пополдничай.

– Да как вы не понимаете?! Нельзя костёр на месте капища Нэй-анки разводить! Плохо будет!.. – не унимался Кирьян.

Он схватил лопату и попытался забросать огонь землёй, но дровосеки не дали, отобрали инструмент, почти насильно усадили парня на бревно и сунули в руки глиняную кружку с травяным чаем. В ноздри Кирьяну ударил густой аромат чабреца и мяты, но он не почувствовал ни запаха, ни вкуса напитка. Он неотрывно смотрел на пляску пламени над суковатыми поленьями, сложенными по охотничьему правилу – шалашиком, и на какой-то миг ему поблазнилось, что сквозь бледную огненную завесу на него пристально смотрит скуластое женское лицо с глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. Кирьян невольно сморгнул, и видение тут же пропало. Тогда он жадно припал к кружке и, обжигаясь, выпил всю до дна. Полегчало. Выдохнул.

– Так что ты там, паря, говорил про духов? – насмешливо напомнил Парфёнову пожилой дровосек, внимательно наблюдавший за ним.

– У остяков есть поверье, – медленно, припоминая рассказы бабки, заговорил Кирьян, – если по чьему-то недосмотру капище духа огня Нэй-анки окажется разрушенным, то, чтобы вызвать его снова, достаточно развести сосновый костёр