Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

Все изображения представляют описание жизни и деяний царя, тут похороненного: царь изображен то на войне, то на троне, то на молитве, то в домашней жизни, то в часы забав и отдохновения. На некоторых стенах представлены народы, покоренные египтянами, в виде рабов: на этих изображениях очень легко отличить курчавого эфиопа от стройного, тонкокостного индийца, еврея или перса. На оштукатуренных стенах эти образы минувших тысячелетий блистают еще и теперь такой неувядаемою яркостью и свежестью красок, как будто художник только вчера в последний раз расписал их своею кистью. Некоторые фигуры намечены на стене красной краской, легким контуром, но не тронуты резцом: это значит, что царь скончался и пришлось положить его в приготовленный мавзолей, тогда замолкал молоток ваятеля под высокими сводами склепа, толпа рабочих выходила на свет Божий, а хор жрецов приносил мумию и предавал ее покою в темной могиле.

Очень удачно выбрана для кладбища эта тихая долина, но еще лучше расположение и план самих склепов. Описывать их подробнее не стану: для этого на осмотр их требовалось большее количество месяцев, нежели мне досталось часов. Шамполлион выполнил эту задачу; Лепсиус[47], как свидетельствует множество публикаций на всех европейских языках, якобы больше уничтожил памятников, нежели научно исследовал их. На многих столпах храмов в Луксоре и Карнаке также видны места, из которых просто выломаны иероглифы. Один феллах, по его уверению состоявший на службе у Лепсиуса, рассказывал, что этот ученый вырывал памятники, срисовывал их, потом разбивал срисованное и в довершение поругания закидывал грязью. В самом деле, нужно обладать легковерием, свойственным обыкновенному туристу, чтобы верить таким несообразным рассказам.

Очень понятно, что при своих разысканиях наш почтенный соотечественник употреблял в дело и долото и молоток; позднейшие путешественники допытывались от невежественных феллахов, кто бы мог быть разрушителем тех или других памятников, а так как имена этих врагов искусства никому не известны, то феллахи наугад называют Лепсиуса. Хотя подобные утверждения отнюдь не могут уязвить этого ученого мужа, но немцу все-таки неприятно было услышать такую версию, связанную с именем человека, которого мы привыкли почитать героем науки.

Обратный путь от царских могил идет по тем же окружающим их высоким горам, с вершин которых открывается великолепный вид на Нильскую долину. Внизу и впереди видны Карнак, Луксор, колонны Мемнона, Мединет-Хабу и другие храмы, а у самой подошвы гор некрополь — кладбище древних обитателей Стовратых Фив; торговля мумиями обратила и это место в изрытое поле. Здесь начинается крутой спуск и, когда сползешь с горы, очутишься в Мединет-Хабу, который составлял в древности среднее между храмом и дворцом. Некогда звучавшие колоссы Мемнона теперь тихо сидят на своих прежних пьедесталах, окруженные плодоносными полями пшеницы, а во время половодья, когда волны Нила затопляют все кругом, их священные фигуры также спокойно смотрят на воду.

После беглого обзора достопримечательностей Луксора и Карнака мы собрались в дальнейший путь. Тогда появились в легких одеждах три публичные танцовщицы, рауазиэ (путешественники часто называют их альмэ[48]), и при звуках кастаньет, тамбурина и двухструнной скрипки, на которой пилил какой-то слепой старик, начали исполнять перед нами свою чувственную мавританскую пляску. Мы, светские, охотно бы посмотрели на прелестных танцовщиц, но наше духовенство, за исключением, может быть, епископа, убоялось искушения и безжалостно прогнало их прочь.

Нам рассказали, что рауазиэ проживают здесь в изгнании. Они прежде занимались своим ремеслом в Каире и Александрии, но, как видно, очень уж насолили старому Мохаммеду Али: он внезапно прогневался и прервал их веселое житье строгим повелением отправляться в Верхний Египет, тех, которые замешкались, немедленно разослали с солдатами в разные городки. Тут они ведут самую беспорядочную жизнь и нередко надоедают путешественникам своею навязчивостью. Некоторые из них удивительно красивы, но чаще они так истасканы всякими мытарствами, особенно пьянством, что возбуждают отвращение и жалость. Оргии и вакханалии, устраиваемые с их помощью, турки называют «фантазиями»[49], о танцах их я буду говорить впоследствии.

Если рауазиэ молода, красива, богато одета и к тому же искусно исполняет свои страстные танцы, то выходит в самом деле фантазия в первоначальном значении этого слова. В самом ее появлении есть уже что-то фантастическое. Но красота ее скоро меркнет, а как только она теряет свою власть над мужскими сердцами, так для нее все пропало. На старости лет она пробавляется гнуснейшим сводничаньем, которое доставляет ей кое-какие гроши, едва достаточные для поддержания ее жалкого существования.

Такой переход от прежнего блеска и роскоши к ужасной нищете до того поразителен, что в самом деле нужно иметь магометанскую веру в силу неотразимого предопределения, чтобы переносить такую противоположность.

Одна знаменитая своей красотой танцовщица, по имени Сафиэ (София), была любовницей Абаса-паши, впоследствии сделавшегося вице-королем. В юности она была так хороша собою, что во всем гареме Абаса-паши, тогда бывшего правителем Каира, не было ей подобной. Он часто посещал прелестную танцовщицу, осыпал ее подарками, но зато требовал от танцовщицы верности, на которую нечего было рассчитывать. Однажды он ее застал в объятиях какого-то смазливого араба. Его мщение было достойно его грубости и жестокости: по его повелению несчастную женщину схватили и били кнутами по спине до тех пор, пока не растерзали спину до глубоких ран, которые зажили только через несколько месяцев; ее свежесть поблекла, красота была уничтожена. Впоследствии я ее видел в Эсне[50], где у нее был довольно большой дом. Следы прежней красоты были еще очень заметны, но ее богатый наряд показался мне тогда красивее ее самой. Неизлечимая расслабленность — следствие жестокого наказания — на всю жизнь оставила ей воспоминание о любви и мстительности Абаса.

Ветер продолжал благоприятствовать нам. 13 октября мы уже достигли городка Эсне, 16 октября достигли «Горы хребта» (Джебель-эль-Зельзели) — иными называемой «Горой землетрясения» (Джебель-эль-Зальсали), — узкого речного прохода: это последняя плотина, через которую Нил прорывает себе дорогу, прежде чем выбирается на илистую равнину Египта, по которой он тихо и спокойно разливает свои воды. Местность эта замечательна: на правом берегу виднеются громадные каменоломни, а на противоположном заметны древние порталы храмов и катакомбы.

По ту сторону Джебель-эль-Зельзели горная цепь снова широкими полукружиями отступает от берега, и египетские нивы опять являются в роскошном виде. На правом берегу, на крутом утесе, ныне покрытом песком, стоит Ком-Омбо, двойной храм времен фараонов.

Мы двигались вверх с быстротой парохода. На многих песчаных островках видели в первый раз живых крокодилов, которые, впрочем, не подпускали к