Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   Основываясь на этом, раз вечером Михаила врывается в мою каюту.

   — На ют пожалуйте, ваше благородие!

   — Случилось что-нибудь?

   — Нет, ничего.

   — Зачем же идти?

   — Не могу знать; вахтенный приказал вас позвать.

   Надеваю пальто и подымаюсь наверх.

   Было около семи часов, и солнце багровым, раскаленным шаром начинало опускаться к горизонту; небо было так же чисто и прозрачно, как вообще во все предыдущие дни.

   — Что у вас тут происходит? — спросил я, подходя к вахтенному, который стоял в обществе нескольких офицеров. — Кажется, все по-прежнему благополучно?.. И на воде, и в небесах не совершается ничего нового: сегодня, как вчера, вчера, как третьего дня и т.д.

   Мне указали на север к стороне Швеции.

   Там, во весь горизонт, тянулась тонкая, совершенно белая полоса, которую я сначала не приметил; не прошло пяти минут, полоса эта значительно расширилась в вышину; немного погодя она закрыла половину неба, и вдруг, совершению неожиданно, небо, вода и самый корабль исчезли в тумане.

   Не успели мы прийти в себя, как уже облако тумана пронеслось и, постепенно уменьшаясь и суживаясь, побежало к противоположному горизонту.

   — Ну, этот феномен не очень еще удивителен! — сказал я. — По всему видно, мы недалеко ушли от Петербурга; такие феномены происходят там каждую осень на Невском проспекте...

   — Конечно, бывают... — возразил О.Р.Ш., как бы обидясь, — бывают и там, но только с маленькой разницей в отношении к неудобствам и опасности...

   — Еще бы! Там, то есть на Невском, того и смотри наедешь на кого-нибудь или дышло какого-нибудь экипажа въедет тебе в спину! Здесь — гуляй себе на просторе в этом туманном киселе: не боишься ни дышла, ни тех господ, которые влепляются носом своим в твой собственный нос и, вдобавок, тебя же за это обругают...

   — Совершенно так! — перебил Ш. самодовольным тоном человека, в руках которого все данные, чтобы восторжествовать над противником. — Разница в том только, что здесь, вместо господина, может наскочить со всего размаха чужое судно или сам переедешь через какого-нибудь купца!

   — Как, купца?

   — Да; купцом называют у нас всякое купеческое судно.

   — Что ж тогда?

   — А то, что или сам пойдешь на дно, или его потопишь со всем экипажем!

   Во время нашей беседы облака тумана чаще и чаще набегали на корабль; белые полосы беспрестанно появлялись то с одной стороны горизонта, то с другой; вырастая с неимоверною быстротою, они охватывали небо и, потопляя корабль, так же быстро уносились мимо.

   — Рынду бить! — неожиданно раздался голос вахтенного.

   В ту же минуту в дальней части корабля, на баке, зазвонили в колокол.

   — Что это такое? — спросил я, прислушиваясь к звону, которому, казалось, конца не было.

   — Это для того делается, чтобы предупредить именно то, о чем я говорил вам; так будут звонить теперь всю ночь.

   Мы разговаривали, уже едва-едва различая друг друга; туман по временам был так густ, что все пропадало: люди, ближайшие снасти и самая палуба, на которой мы стояли; к этому вскоре присоединилась темнота безлунной ночи. Я отошел несколько в сторону, придерживаясь за перила юта.

   Вокруг царила тишина мертвая; паруса, надутые легким попутным ветром, стояли неподвижно; матросы сидели по своим углам или кучками лежали на баке; не слышно было ни шагов, ни голоса.

   Посреди тишины в воздухе заливался только торопливый звон колокола; заглушаемый туманом, он принимал по временам какой-то унылый характер, напоминавший набат в деревне. Невольно приходил также на память тот отдаленный звон, который слышишь иногда, пробираясь по снежным равнинам, ночью, во время метели. «Где мы? Скоро ли это кончится?.. Не сбились ли с пути посреди бескрайной пустыни, окутанной мраком?..» Вопросы эти, как там, так и здесь, неотвязно приходят на ум, как там, так и здесь сердцу становится одинаково неспокойно...

   Рассказы Ш. и очевидная возможность, что все, о чем ни говорил он, может случиться с часу на час, усиливали внутреннюю тревогу.

   «Как ни скверно бывает иногда не только на Невском, но даже в полях зимою, — здесь на море все-таки хуже... Гораздо хуже!» — подумал я, спускаясь в каюту.

   Такая тоска овладела мною, что я решительно ничем не мог заняться и поскорее лег в постель.

   Не знаю, сколько времени прошло с той минуты, как я закрыл глаза; знаю только, что я внезапно проснулся. Так как вокруг было по-прежнему тихо, мне показалось в первую минуту, что я видел сон, который служил будто продолжением недавних моих впечатлений на юте. Я собирался уже снова закутаться в одеяло, как вдруг колокол зазвонил с особенною силой; в то же время послышались крики, застучали ноги над моею головою, и послышалась торопливая команда: «Лево на борт!» — «Есть!» — «Лево на борт!»

   Мысль, что случилось несчастье, промелькнула в голове моей. Я выскочил из постели, накинул пальто и выбежал из каюты.

   Непроницаемый мрак затоплял корабль; впереди, на баке, слышалось крики, происходила страшная возня, и колокол звонил отчаянно.

   Но все это вместе взятое, даже самая очевидность, что происходит что-то особенно неблагоприятное, не так на меня подействовало, как один звук, который раздался в ту самую минуту, как я выбежал на палубу: под самым носом «Ретвизана» послышался раздирающий вой собаки... Собаки у нас не было; откуда же она могла взяться... Сердце сжималось от беспокойства.

   Через минуту, и прежде еще, чем я успел подняться на ют и очнуться, возня утихла и все объяснилось.

   Мы наехали на купеческое судно, или, вернее, оно подвернулось под нос «Ретвизана». Еще минута, и купец неминуемо пошел бы на дно со всем своим грузом и экипажем; нам не было возможности предупредить столкновение: у купца не было вывешено сигнальных фонарей; команда спала глубоким сном; сам рулевой дремал, кажется, потому что он закричал тогда уже, как начали кричать с «Ретвизана»; спасением своим судно решительно обязано было собаке: она первая подняла тревогу и дала знать «Ретвизану» о близости судна.

   Такие собаки, сказывали мне, нарочно берутся для этой цели шкиперами купеческих судов. Команда может заснуть, фонарь может угаснуть от недосмотра; собака никогда не проспит; она инстинктивно чует опасность и всегда вовремя