Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

и сметку неимоверную; он сам почти установил всю машину. После этого он видимо успокоился, хотя не совсем еще примирился с нововведением; это по всему видно; все, что на «Ретвизане» случается неудачного, все приписывается машине. Когда действительно машина в чем-нибудь виновата, на лице Воронова проступает неописанное самодовольство; Воронов по целым дням твердит об этом, точно поймал в худом деле человека, к которому не расположен и о котором охотно рассказывает дурное. И много еще нужно времени, чтобы убедился Воронов в пользе применения винта и пара к кораблю, чтобы понятие о корабле слилось в голове его в одно нераздельное целое; все это сделается, когда он привыкнет к машине, точно так же, как привык сначала к сохе, потом к кораблю. Тогда он начнет распинаться за машину, как готов теперь распинаться за исправность любого блока на «Ретвизане», любого паруса. Но тогда, может быть, снова изобретут что-нибудь новое, и с Вороновым снова придется вести войну за пользу нововведения; но такова, впрочем, история всех рутинеров...

   Вы видите из всего сказанного, что Воронов далеко не поэтическая личность. Тем не менее, поступите на «Ретвизан», ручаюсь вам, из восьмисот матросов вы прежде всего остановите на нем внимание; мало того, вы полюбите его, будете искать встречи с ним, будете беседовать с Вороновым более, чем с другими, несмотря даже на то, что есть матросы несравненно его интереснее, матросы, которые больше путешествовали, видели и больше его отшлифованы. Популярность ли его тому причиной, обаятельное ли действие его прямой, добродушной натуры, которая крупными буквами отпечатана на нем от головы до пяток, но есть действительно что-то такое, что невольно к нему привлекает. Наконец, я того мнения, что популярность, в какой бы то ни было сфере, не достается даром; надо же, чтобы было этому какое-нибудь основание.

   Матросы любят Воронова, уж одно это красноречиво говорит в пользу человека, который, будучи сам таким же матросом, унтер-офицером, играет между тем роль начальника... «Гордости никакой не имеет», — говорят матросы. «Любит только, чтобы его уважали!» — прибавляют они обыкновенно.

   Отсутствие гордости и любовь к уважению основываются на следующем: сходя на кронштадтский берег, Воронов всего охотнее сближается с семейными и, главное, с мелкими, незаметными матросиками. Выбрав себе несколько таких человек, он попеременно заходит в гости то к одному, то к другому. Входя в каморку, он с важностью поглядывает на стороны, величественно усаживается на сундучке и, по-видимому, приготовляется к произнесению торжественной речи; но олимпическая роль очевидно не в натуре его; он это так только, дурь на себя накидывает; по прошествии минуты величие падает, и он обыкновенно обращается к хозяйке с такими словами: «Ну, ты, чухна, заваривай кофе!» — или: «Ставь, чухна, пироги и водку на стол, пошевеливайся!..» Во время угощения Воронов любит, чтобы все присутствующие были веселы, пели песни, но любит также, чтобы величали его по имени и отчеству, и вообще, чтобы оказывали ему знаки глубочайшего уважения.

   Замечательно, однако ж, что угощенья эти никогда не бывают насильственны и не обращаются в наклад хозяевам. Воронов как словно на счет ставит в уме своем каждый кусок, каждый глоток; он не забывает счета даже тогда, когда ум его приходит в совершенное помрачение. Ни разу не случилось (мне говорили это сами матросы), чтобы Воронов не отблагодарил сторицей тех, у кого ел и пил: смотришь, там несет хозяйке фунт кофе или четвертку чаю; тут ставит на стол сверток с сахаром; в другой раз велит хозяйке приходить утром в гавань на работу и отправит с ней домой матросов, взвалив им по корзине стружек или щеп для топлива.

   Одно худо, отчасти даже никуда не годится в Воронове, во-первых, как в человеке вообще, во-вторых, как в старшем боцмане в особенности: я хочу сказать о его баснословном, непроходимом невежестве. Конечно, не он виноват в этом, а все-таки досадно и против него как-то, и досадно и больно.

   Вот вам образчик для примера.

   Разговаривая с ним о нашем плавании, я спросил, был ли он когда-нибудь в Средиземном море.

   — Как же, был! — отвечал он смело и без запинки.

   — Когда, в котором году?

   — Как в Англию ходили, года три будет...

   — Вы оттуда разве прошли в Италию?

   — Нет, никуда больше не ходили...

   — Так как же, братец, попал ты тогда в Средиземное море, ты был, значит, только в океане.

   — Ну да, — возразил Воронов с убеждением, — был в Средиземном океане.

   Я принял сначала такой ответ за одну из многочисленных юмористических выходок боцмана. Но когда принес карту и развернул ее веред Вороновым, исчезло всякое сомнение. Воронов нимало не шутил. Я узнал даже, что он никогда прежде и в глаза не видал географической карты.

   Роли наши переменились; пришла очередь Воронова думать, что я над ним потешаюсь. И в самом деле, как же хотел я уверить его, что Россия не больше ладони. Англия равняется по величине матросскому надломанному сухарю. Кронштадт, который знает он в совершенстве, не больше точки! Ясно, что все это сделано так только для смеху и немцами выдумано!

   Все это со стороны смышленого и в высшей степени заслуженного и почтенного человека воздействовало на меня как-то оскорбительно.

   Я первый готов был бы посмеяться над собою, если б пришло мне в голову искать в матросе образец просвещения. Я знаю очень хорошо, что матрос, как и всякий другой солдат, поступает, или, вернее, берется из крестьян, лет двадцать работает по четырнадцати часов в сутки и, следовательно, имеет в остатке ровно столько времени, чтобы дать отдых утомленному телу; знаю также, что у нас на этот предмет существовала даже когда-то особенная точка зрения: видели страшный вред в развитии в какой бы то ни было форме и сфере и, основываясь на этом, требовали, чтобы нижние чины особенно не представляли ничего больше, как вещь, цифру, пружину. Но времена изменились; изменилась вместе с тем и точка зрения.

   При существующем взгляде на тот же предмет, хотя бы, например, у нас во флоте, Морское министерство должно обратить внимание на умственное развитие матроса. Если в варварские, дикие времена создалась у нас поговорка: «За битого двух небитых дают», в просвещенное время следует заменить ее поговоркой: «За человека с сознанием нельзя взять и сорока пешек!»

   Уже самая жизнь матроса невольным образом подготовляет