Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

приближенного к начальнику; на этом основании он легко развращается; берет подарки, занимается доносами, привыкает таскать куски из кастрюли барского повара, а там, чего доброго, и из кошелька самого барина... Я только об одном прошу вас: скажите, так ли все это или нет?..

   — Все это совершенно справедливо, — отозвалось несколько голосов, — но что же с этим делать?.. Не нами началось, не нами и кончится!..

   — Ну, хорошо, положим, денщиков не будет, — сказал один из присутствующих, — как же будут тогда существовать офицеры?

   — Очень просто, — возразил я, — я полагаю, они, то есть господа офицеры, будут существовать лучше даже теперешнего; господа офицеры сами будут набивать себе трубки, сами вести счет своему белью, сами одеваться и умываться; чрез это мы извлечем уже ту выгоду, что постепенно начнут выводиться дичайшие понятия в отношении к барственному достоинству, так часто неуместному... Я полагаю даже, если господа офицеры сами будут сымать с себя сапоги, беда будет не большая; это заставит лишний раз подняться с места и вымыть руки; оно часто совсем не лишнее... Что ж касается до воды и мыла, слава Богу, этого добра везде довольно...

   — Не в этом вовсе дело, — вмешался опять тот же собеседник, — вы отошли от вопроса...

   — В чем же дело?

   — В том, что казна выдает каждому офицеру сверх жалованья еще и денщицкие деньги.

   — Знаю; но что ж из этого? Что общего между этими деньгами и вашим жалованьем?

   — Жалованья было бы недостаточно без денщицких денег.

   — Как, разве денщицкие деньги не все идут на денщика?

   — Нет... только часть...

   — Стало быть, казна дает слишком много на денщика и слишком мало жалованья офицерам.

   — Она с тем это и делает, чтобы прибавить офицерам денег.

   — Тут такая путаница, что я, право, решительно ничего не понимаю... Казна делает, следовательно, два расхода вместо одного, и один расход стоит ей несравненно дороже другого: она тратит деньги и сверх того (я полагаю, это еще важнее) тратит людей... Не понимаю, решительно не понимаю... Ну а если казна отымет денщиков, а деньги, выдаваемые на них, приложит просто, безо всяких хитросплетений и, для меня, по крайней мере, совершенно непостижимых комбинаций, — приложит их к офицерскому жалованью, — что бы вы на это сказали?

   — Тогда было бы совсем другое дело, тогда стали бы разве только жаловаться одни барчонки, как вы их называете...

   Но всего, что говорится, и особенно того, о чем думается, не перескажешь. Результат этого прения был именно такой, какого ожидать следовало: на другой же день мне назначили вестового.

   Но не странно ли это? С того же дня я сделался самым несчастным человеком. Начать с того: я пришел к убеждению, что на корабле нельзя существовать без лакея и, следовательно, нет возможности сохранить здесь полной независимости: во-вторых, каждый раз, когда встречалась надобность в лакее, тут-то именно он никогда не отыскивался. Выхожу на палубу, оглядываюсь во все стороны, зову, посылаю, кричу, — нет! — вестовой мой точно нырнул в неизмеримую глубь морской пучины.

   В одну из таких злополучных минут дверь моей каюты отворилась и пропустила сначала заостренный нос, потом бледное стерляжье лицо и наконец стриженый затылок, несколько приплюснутый с боков и сформированный наподобие сахарной головы; все это украшалось снизу голубым матросским воротником; далее шла обыкновенная человеческая фигура. Физиономия этого человека была мне знакома; я несколько раз видел его в числе матросов, которые, находясь на юте, постоянно топали ногами над моей головою.

   — Чего тебе? — спросил я.

   — Вы звали, ваше превосходительство... — сказал он, робко поглядывая своими крошечными, как коринки, глазками.

   — Звал... — проговорил я, несколько озадаченный новым титлом, — но ты, любезный, кто такой?

   — Сигнальщик, ваше превосходительство; но это все равно, если вам нужно что-нибудь, я прислужу... Я всегда тут, на юте, — прибавил он, тыкая пальцем в потолок, — выйдете только на палубу и кликнете... Зовут меня Михаилом, ваше превосходительство, — Михаилом Шестаковым!..

   В первую минуту знакомства моего с Михайлой я не разуверял его в ошибке касательно моего чина. Напротив, я старался поощрять его говорить мне как можно чаще: «Ваше превосходительство!» Цель при этом была следующая: мне хотелось воспользоваться случаем и дознаться, не заключалось ли в этих словах: «ваше превосходительство», особенного какого-нибудь каббалистического сочетания букв или тайной магической силы, действительно способной одурманить человечество; известно также, что никто так не падок к этому титлу, как люди, которые только что его получили, или такие, которые его еще не имеют; мне хотелось привести все это в известность, и я жадно прислушивался... Но нет!

   Превосходительный титул не производил на меня ни малейшего эффекта; мне только смешно делалось; очевидно, я не рожден для того, чтобы носить когда-нибудь важный чин; увы! — я никогда не был бы в состоянии оценить его как следует.

   — Откуда ты взял, что я генерал? — спросил я сигнальщика.

   — Ребята сказывали, ваше превосходительство! «Ребята сказывали!.. Как, ребята распространяют слух, что я генерал?» — подумал я, проникаясь в одно и то же время чувством негодования и страха.

   Действительно, было от чего негодовать и пугаться: теперь ясным сделалось, почему все старания мои познакомиться с матросами не приносили желаемого результата.

   Чего только, чего я ни делал: и на баке просиживал, несмотря на известные неудобства этого популярного места, и на ют выходил в дождь, вступал с матросами в умышленно льстивые разговоры, на марс карабкался, рискуя сломить себе шею, — ничего не помогало! Матросы оставались нечувствительны; они отвечали холодностью, молчанием, отходили в сторону или вставали передо мною, сохраняя почтительную позу, которую я вправе был тогда принять за пренебрежение. И все это наделал мне генеральский чин.

   Выражаясь официальным языком, свойственным лицам важного сана и пользующимся всеми преимуществами своего завидного положения, — я решился немедленно пресечь зло в самом его зародыше. Я поспешил объяснить Михаиле о том, кто я, зачем еду на корабле, — словом, внушил ему как можно понятнее о своем назначении и положении.

   Объяснение мое принесло самые скорые плоды, можно даже сказать, плоды были чересчур уже многочисленны и зрелы. Началось с того, что по прошествии получаса явился Михаила, неся под мышкою