Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   — Вот, ваше благородие, — произнес он с развязностью, — жена, как выходили мы из Кронштадта, подарила мне чаю и сахару; поберегите пока у себя в каюте: опасаюсь оченно, ребята бы не попользовались... Здесь, у вас, будет надежнее, — добавил он, укладывая сундучок под постель между моими чемоданами.

   После обеда снова явился Михаила; на этот раз в руках его пестрели две новые ситцевые рубашки.

   — Припрячьте уж и эти, ваше благородие, — сказал он, — здесь, в каюте, сохраннее будет... Жена беречь наказывала, а внизу не сбережешь никак...

   — Но, вероятно, она с тем тебе их и дала, чтобы носить?

   — Известно, носить, ваше благородие, но пуще всего беречь велела: «Придешь в Кронштадт, — говорит, — чтобы целы были!..» — Она у меня ведь немка, бережливая такая, — проговорил он умиленным голосом. — Думаю, — добавил он, как бы размышляя с самим собою, — надо бы ей письмо написать!

   — Ну что ж? Пиши!

   — Напишите уж вы, ваше благородие; я грамоты не разумею; а коли просить кого из ребят, все сойдет два гривенника.

   — Неужто тебе для жены жаль двух гривенников? — спросил я.

   — Мне-то не жаль, ваше благородие, пуще всего велела немка деньги беречь: «Как придешь с похода, — говорит, — смотри больше привези; все жалованье, которое получишь, говорит, все привези!..»

   — А разве она твое жалованье считает?

   — А то как же, ваше благородие, считает! Деньги, которые за водку получаю, и те на счет ставит!.. Я хотел просить вас, чтобы вы, ваше благородие, и деньги мои, которые я получаю, к себе прятали; у вас сохраннее будет...

   Старания мои убедить Михаилу, что я не генерал, пали, как видите, не на бесплодную почву.

   Желая поддержать столь успешно начатое дело, я обещал быть его кассиром и тут же приступил к сочинению письма.

   Но мог ли я подозревать то, что выйдет из этого. Тут, как и везде, впрочем, поступил я одинаково необдуманно. Письмо это послужило некоторым образом сигнальной ракетой чуть ли не для всех женатых матросов «Ретвизана».

   Я был осажден просьбами.

   Для человека, который считает писание писем, даже хорошим приятелям своим, делом весьма затруднительным, такие просьбы, согласитесь, не могли доставить большого удовольствия. Правда, здесь не требовалось больших напряжений со стороны изобретательности; я старался больше писать под диктовку. Послания к кронштадтским Ариаднам заключались всегда почти в следующем: «Дражайшей супруге нашей Марфе Пантелеймоновне посылаем всепокорнейше поклон наш и низко кланяемся с ласками и поцелуем; а сыну нашему Трифону Матвеевичу посылаем поклон и наше благословение, вовеки нерушимое; а живем же все так же на корабле и придем скоро в земли немецкие, где зимы не бывает...» Затем наотрез начинались опять поклоны своякам, кумушкам, свояченицам, золовкам, деверьям, чем и оканчивалась история.

   Все это было невыносимо скучно, а отказаться не было возможности, особенно в такое время, когда только что начинали упрочиваться наши отношения; откажись я хоть раз, кредит мой был бы навсегда утрачен; я это ясно видел.

   «Любопытно было бы знать, однако ж, за кого они меня принимают?..» — думал я, и думал, надо вам сказать, первый раз в жизни о таком предмете. Слова «ваше благородие», вставляемые Михайлой и другими матросами, ясно доказывали, что, несмотря на мои объяснения, они все-таки не могли представить себе, чтобы человек, живущий запанибрата с офицерами и обедающий с капитаном, был просто человек, т.е. лицо, не имеющее важного чина и соответствующей ему служебной должности. С первого же дня поступления на службу привыкли они видеть, что все, что их окружало, имело чин и звание; даже лица, не имеющие ничего общего с военной должностью, как, например, доктора, инженеры, механики, и те ходили в мундире и были офицерами или чиновниками. На всем «Ретвизане» только два человека носили статское платье: я да Мишель Пупо; но должность последнего была слишком известна, к тому же он не водился с офицерами и не обедал с капитаном.

   Все это совершенно в порядке вещей. Не отличаются ли у нас таким взглядом многие лица, принадлежащие даже к образованному классу общества? Они точно так же не могут представить себе человека без чина; человек без чина является для многих чем-то неполным, половинчатым, недоконченным. Вы на каждом шагу встречаете еще суждения и даже действия, из которых ясно видно, что личные гражданские заслуги получают кредит и силу только в той степени, в какой освящены они чином. В противном случае они необходимо должны сторониться и давать дорогу чину. Короче сказать, чин у нас в обществе — то же, что спасательный буек на море: насколько последний необходим для человека, чтобы держаться безопасно на поверхности вод, настолько первый нужен для верной поддержки человека на волнах житейского моря.

   «Желательно было бы знать, за кого принимают меня матросы?..» — повторял я мысленно.

   Любопытство мое удовлетворилось скорее, чем я ожидал.

   Перед обедом вошел ко мне лейтенант С; он находился в отличном расположении духа и заливался своим здоровым, свежим смехом.

   — Что с вами? — спросил я.

   — Сейчас был на баке и говорил с матросами, — произнес он, надрываясь, — шла речь об вас... Знаете ли, как они вас прозвали?

   — Батюшка, скажите! Я только что думал об этом! Ничего не знаю. Знаю только, что вчера и сегодня я был генералом.

   — Превосходно! — перебил С, опрокидываясь на мою постель. — Вы разжалованы самым беспримерным образом, разжалованы разом через все степени ниже генеральского чина!

   — Стало быть, я рядовой теперь?

   — Около этого; матросы решили, что вы — корабельный писарь! Не знаю, кто рассказал им о вашем назначении на корабле; но они убеждены, что вы не кто иной, как корабельный писарь!

   — И вы, вероятно, уверили их в противном?

   — Нет; хотел, но не мог... Я тотчас же побежал к вам... Я думал, вы этим не обидитесь... — промолвил С. с неописанным добродушием.

   — Не только не обижаюсь, но, как видите, я в совершеннейшем восхищении! Об одном только прошу вас: Бога ради, не разуверяйте матросиков; оставьте их думать что хотят; я из того только и бьюсь, чтобы они передо мною не стеснялись; это единственный способ узнать