Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

соседних каморок. Михайла в эти шесть месяцев не истратил на себя собственно ни копейки: «Хозяйка, ваше благородие, строго наказала беречь деньги; она знает, сколько я получаю, ее не обманешь... Как придешь, говорит, в Кронштадт, чтобы все деньги были целы, которые получил!..» — говорит он, когда я советую ему сойти на берег и погулять с товарищами.

   Короче сказать, возьмите человека и окуните его посреди океана, он наверное не столько будет поглощен океаном, насколько Михайла поглощен Вильгельминой и своим кронштадтским казарменным углом.

   Но надо передать вам, каким образом Михайла, не принадлежащий к числу вестовых, попал ко мне в такую должность.

   О море пока рассказывать нечего: оно все так же гладко, серо и однообразно, как прежде; на корабле также нет ничего нового.

   Главное, по поводу Михаилы, мне предстоит случай передать вам один разговор, который хотя и не относится к нашему плаванию, но тем не менее заслуживает здесь место.

   В первый же день, как положительно стало известно на корабле, что я иду в Средиземное море, барон Ш. спросил У меня, беру ли я с собой человека.

   — Как «человека»? — спросил я, прикидываясь непонимающим.

   Я, конечно, очень хорошо знал, что хотел сказать Ш.; но слово «человек», употребляемое вместо слова «лакей, прислужник», звучит всегда в ушах моих самым неблагоприятным образом. «Человек»! Кажется, всегда как будто хотят этим милостиво внушить лакею, что он точно так же человек, несмотря на низкое его звание.

   Я объявил III., что не беру с собой камердинера.

   — Личность эта для меня совершенно лишняя, — сказал я, — хоть я русский, к довершению еще и помещик, но тем не менее сызмала приучил себя без помощи лакея вести счет своему белью, брать сигару с соседнего стола, подымать платок, упавший на пол, и проч., и проч.

   — Кто же сымает с вас сапоги?

   — Сам...

   — А платье кто чистит?..

   — Конечно, сам...

   — Как же вы умываетесь?..

   — Сам...

   — Вы просто, я вам скажу, странный человек...

   — Очень может быть...

   — Все это, может быть, очень хорошо, но хорошо дома, где все устроено и приспособлено особенным образом, — перебил Ш., взяв меня за рукав, — но на корабле совсем другие условия... Я не распространяюсь; вы убедитесь из опыта, до какой степени необходим здесь «прислужник», как вы его называете... Приведу один только случай: пойдет дождь и начнет лить в вашу каюту, — кто станет подтирать воду?.. Неужто сами вы этим займетесь?

   — А разве это может случиться?

   — Так хорошо случается, что льет при каждом дожде!

   — Ах, батюшки!

   — Серьезно; иногда даже так поливает, что вы, чтобы спастись от потока, принуждены влезть с ногами в кресло или сесть на кровать, которая представляет тогда подобие острова и составляет единственное убежище; не забудьте, ведь вы непосредственно под ютом... Но я вижу, вас просто нечего слушать: сегодня же будет вам назначен вестовой...

   — Вестовой? — спросил я, переходя от одного удивленья к другому.

   — Ну да, вестовой, или денщик, пожалуй, если последнее название вам приятнее; к вам будет приставлен такой же точно денщик, как и к офицерам.

   Я давно имел о денщиках свои особые понятия, давно искал случая нарочно попасть в компанию офицеров, чтобы поговорить об этом предмете, — случай представлялся отличный; разговор мой с Ш. происходил не тет-а-тет, а в присутствии нескольких офицеров.

   — Позвольте мне прежде всего сказать вам в свою очередь, что вы точно так же не без странностей, любезнейший Ш.; вы, как я вижу, также странный человек или, вернее, все вы, господа, вообще, странные люди...

   — Это еще почему?

   — А вот почему, — начал я спокойным, убедительным тоном, — вы предлагаете мне денщика; отлично; верю, что оно и удобно будет, и дешево... Но позвольте при сем удобном случае, как говорится, высказать вам на этот счет кой-какие убеждения. Вы назначаете мне денщика так же легко, как если б предложили сигару... Определим, пожалуйста, что такое денщик: по-моему, денщик тот же солдат, не так ли?.. Хорошо. Солдат начинает с того обыкновенно, что он рекрут; рекрут выбирается из народа; он представляет даже, в некотором роде, лучший сок, самые свежие силы народа... Вы это знаете. Все это совершенно в порядке вещей, когда этот лучший сок употребляется на службу государственную, когда рекрутчина, этот бесспорно тяжелейший налог для народа, вызван необходимостью и обращается со временем на обеспечение того же народа или государства, — согласны вы с этим?

   — Совершенно.

   — Очень рад; так как же вы хотите после этого, чтобы человек, отрываемый от сохи, от хлебопашества, которое составляет у нас главное, коренное ремесло, отрываемый от семейства, часто от жены и детей; чтобы вся эта страшная драма рекрутчины, все эти ручьями пролитые слезы — чтобы все это происходило частью для того только, чтобы господам офицерам доставлять людей, которые чистили бы им сапоги, подавали бы им умываться, бегали бы для них на побегушках!.. Нет, воля ваша, но это не статочное, не нормальное, не логичное дело!

   — О, да вы оратор! — отозвался кто-то с ироническим намерением.

   — Начать с того, что у меня нет для этого достаточного красноречия; во-вторых, и это, может быть, главная причина, почему я не могу быть оратором, — у нас нет еще публики, которая умела бы, не сердясь, не обижаясь, слушать правдивых ораторов; вот вы, например, сейчас это доказали!... Но докончим начатый разговор: я повторяю, что все это не логичное, ненормальное дело! Шутя, шутя, наберется у нас тысяч до ста денщиков, то есть целая армия; и армия эта, вместо того, чтобы служить отечеству, занимается чисткою офицерских сапог и мытьем кастрюлей на кухнях полковых командиров!.. Возьмите теперь другую сторону вопроса, сторону нравственную как для солдата, так равно и для самого офицера; я убежден, что денщик может кончить только двояким образом: или его заколотит барин; часто, заметьте, барину этому восемнадцать лет и самого его надо еще шибко муштровать, прежде чем дать ему в распоряжение человека, иногда вдвое его старее; или из денщика должен непременно выйти негоднейший тунеядец! Не неся службы, для которой он предназначен, он неминуемо обленивается; потом, вскоре является он для товарищей чем-то вроде