Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   — Давайте же скорее говядину! Берите суп и подайте говядину! — закричало тридцать голосов заметно смягченным тоном.

   Пупо скрылся, и подали говядину.

   Говядина оказалась не лучше супа.

   Громкий ропот снова пробежал по кают-компании; в ту же секунду, подобно ракетам, с треском вылетающим из глухо рокочущего фейерверка, снова раздались голоса:

   — Пупо! Давайте сюда Мишеля Пупо!

   Повар турецкого посланника явился; лицо его было бледно и перекашивалось сильнее обыкновенного.

   — Господа, — произнес он, пользуясь минутой, когда притих шум, — господа, когда я содержал гостиницу в Иркутске и находился у турецкого посланника...

   — Не нужно здесь турецкого посланника! Говорите, отчего нельзя есть говядину? — выстрелили в него, как картечью.

   — Господа! — сказал он, переменяя вдруг смиренное выражение лица на свирепое и принимаясь размахивать руками. — Я вижу, да, я был обманут кронштадтскими купцами! Но, как пред Богом, я заплатил им по тридцати пяти копеек за фунт и покупал один филе! О! Это такие разбойники! Я здесь служу не из выгод! Для меня это дело чести, вы увидите! Сознаюсь в том также, что я не присмотрел, как готовили говядину, а положился на повара и занялся приготовлением пирожков... Я сам их сделал... Увидите, какие я вам сделал пирожки! — прибавил он, скорчивая сладкую мину человека, смакующего варенье, — смею уверить, таких пирожков вы еще никогда не кушали!!

   Увы! Пирожки обманули нас так же, как и говядина.

   Тесто было кислое, варенья так мало, что ясно было: Пупо более заботился мазать им пирожки, чем наполнять их.

   Решено было общим голосом положить раз навсегда предел таким беспорядкам. Каждый член кают-компании платил за стол двадцать пять рублей серебром в месяц, что составляло в год, считая шестьдесят два человека, около семидесяти тысяч франков; за такую сумму, согласитесь сами, каждый имел, кажется, право требовать тарелку съедобного супу, вкусный кусок говядины и что-нибудь сладкое к десерту.

   На этом основании Пупо был снова потребован на сцену.

   Никогда еще во всю жизнь не видал я выражения более внимательного, как то, с каким Пупо выслушивал замечания кают-компании. При каждом слове, при каждом вопросе он одобрительно кивал головою и, казалось, внутренне сознавал всю вину свою и глубоко скорбел об этом. Так, по крайней мере, говорили его задумчивость и глаза, опущенные на палубу.

   — Господа, вижу, теперь ясно все вижу, — проговорил он наконец расстроенным, потрясенным голосом, — я брал муку лучшую, конфетную, и — был обманут!! Брал филе лучший, по тридцати пяти копеек, и был обманут!!

   — Как же так?.. — вмешалось несколько человек. — Если вы были, как говорите, двадцать лет поваром, вы должны же знать толк в провизии.

   — Я поверил купцам, господа, — поверил им на слово; я человек честный, и никогда мысль об обмане не приходила мне в голову... О, никогда! Я кругом обманут этими мошенниками! В Ревеле все переменится! Я брошу в море всю теперешнюю провизию и накуплю свежих запасов...

   — Но вы говорили нам, что вино было куплено отличное; отчего же его пить нельзя? Это такая кислятина, что рот коверкает на сторону!

   — Вино! Как, и вино дурно? — спросил Пупо тоном глубокого изумления.

   — Никуда не годится! — отозвались все в один голос.

   — О, это разбой! Совершенный разбой! Поверите ли: платил семь гривен за бутылку! Купил лучший Сен-Жюльен, высшего качества! Спросите у кого угодно... Но в Ревеле все переменится: там, я знаю, отличные погреба и честные торговцы, они меня не обманут! О, дайте только прийти в Ревель, и вы увидите!

   В кают-компании составилось два мнения: одни утверждали, что Пупо честный идиот; другие — что Пупо отъявленный плут, принимающий смиренно-добродушный вид для обезоружения всеобщего негодования.

   Тем не менее, все были все-таки адски голодны; надежды этого дня возложены были на блюдо говядины, долженствовавшее, по условию с содержателем, сопровождать вечерний чай.

   Вечером, часов около шести, проходили мы остров Гогланд.

   Часа еще за полтора начал он показываться над горизонтом моря; темно-серый, волнистый профиль его постепенно вырастал и явственнее обозначался на чистом небосклоне, напоминавшем уже осень своими зеленоватыми отливами. Глядя на Гогланд, кажется, что сам Соловецкий остров, который всегда рисуется воображению типом уныния, не может быть мрачнее и угрюмее: куда ни наведешь трубу, всюду встречаешь одни голые, пустынные гранитные скалы, обдаваемые у подошвы седою пеною холодных бурунов. При внимательном наблюдении я сказал себе, что даже во сне не хотел бы прожить дня на Гогланде.

   Там находятся, однако ж, две деревни, и считается до четырехсот жителей; промысел их рыбная ловля, но больше — контрабанда. Они закупают в Ревеле ром, водку, чай и перевозят на лодках своих эти предметы на финский берег, который мутною, едва приметною полосою тянется с правой стороны горизонта.

   Угрюмому виду острова отвечает и самое море, его окружающее. Здесь большую часть года, и особенно осенью, дуют сильные ветры и грохочут бури. Не перечесть всех судов, которые разбились об этот негостеприимный берег. Существует даже поверье, что каждое судно, проходя мимо Гогланда, должно бросить в море несколько мелких монет; цель при этом та, чтобы смягчить, задобрить Гогланд в свою пользу. Поверье началось, кажется, со времен Петра Великого и долго сохранялось во всей своей силе; теперь оно год от году теряет свое значение.

   Убедились, видно, наконец в бесполезности задабривать Гогланд приношениями из звонкой монеты. Я полагаю, не отсюда ли взялось сравнение: сердце твердое, как гранит! В самом деле, какое же сердце, если не гранитное, так упорно может оставаться нечувствительным к взяткам.

   Боже мой, что за скучное, унылое, неприветливое море — этот Финский залив! Это тот же Гогланд, но только в жидком, распущенном виде.

   Вот уже трое суток как мы плывем, и во все это время ни одна птица не промелькнула в воздухе, ни одна рыба не плеснула в воде. Однообразие страшное! Заметьте еще, что однообразие составляет лучшую, лицевую сторону Финского залива; это, так сказать, — его улыбка.

   Вообразите же, как должно быть хорошо здесь в глухую, бурную осеннюю ночь, когда в непроницаемом мраке бушует разъяренное море, когда члены ваши костенеют от стужи, дико ревут снасти под напором ветра, дождь и пена обливают вашу