Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

пяти месяцев плавания; пожил я уже на корабле и успел ко многому присмотреться; во все это время я не слыхал, чтобы офицер преднамеренно грубо обошелся с матросом, не видал толчка, не видал тех оскорбляющих всякое чувство экзекуций, которых некоторые делили даже на разряды и называли: скоросыпательными, зубодробительными и скуловоротными! С первых же дней, прожитых мною на корабле, пропала у меня вся тягость на душе.

   В первый же день ухода нашего из Кронштадта я случайно узнал, что три матроса, принадлежащие «Ретвизану», загуляли в кабаке и остались на берегу; мы ушли без них.

   — Что же будет с этими несчастными? — спросил я у Ш., нимало не сомневаясь, что они пропадут и будут смолоты в порох.

   — Посекут и переведут в другой экипаж.

   — Даже и не высекут, — весело вмешался Т., — переведут в другой экипаж, тем дело и кончится.

   Это стремление — здраво, логично смотреть на проступки грубого, необразованного человека, это смягчение нравов, не доказывает ли это красноречивее всяких речей, статей, спичей тот огромный прогресс, который сделало нынешнее поколение морских офицеров? Смягчение нравов может только быть результатом нравственного развития и широкого образования.

   Но я не распространяюсь; из всего сказанного ясно уже можно видеть, что флот наш идет настоящим курсом и притом полным ходом вперед; жаль только, что сам подвигаясь так быстро, — не берет он к себе никого на буксир...

   — Сколько ходу?

   — Семь узлов! — отвечает вахтенный. — Идем отлично!..

   — Как, только семь? — говорят люди нетерпеливые. — Отчего же так мало; велите машине прибавить ходу!

   — Нельзя, — возражают с юта люди опытные и рассудительные, — нельзя, будет во вред машине; пожалуй, еще и котел лопнет... Дойдем, не сокрушайтесь!..

   Но бьет восьмая вечерняя склянка (полночь), пора спать.

* * *

   Надо полагать, долго еще придется колыхаться в море, долго надо будет умываться соленой водой и много-много придется еще съесть пудов солонины — этой фундаментальной, основной приправы морской кухни, прежде чем привыкнешь проводить на корабле спокойные ночи. Не знаю, как спят в других палубах и на кубрике — этой таинственной пещере, этих корабельных катакомбах, куда не проникает даже свет Божий; достоверно только, что в каюте моей, непосредственно расположенной под ютом, нет никакой возможности спать, не быв глухим от рождения или не свыкнувшись долгие времена с мореходною жизнью...

   Ручаюсь чем угодно, что в первый месяц ни один смертный не проспит в моей каюте позже пятого часа утра; оно, может быть, очень хорошо для здоровья, но я полагаю, однако ж, что пока последует выздоровленье, успеешь четыре раза умереть от бессонницы. Каюта моя расположена с левой стороны, именно под тою частью верхней палубы, где сосредоточивается вся возня, происходящая на юте; тут же и лестница (адски скрипучая лестница, надо заметить), лестница, по которой команда восходит на ют; стукотня сотен ног неумолкаемо раздается над головою; перестали шаги, начинает звенеть цепь, посредством которой опускают винт, грохочет канат, визжит блок. Не упоминая о карнизе каюты, который подымает писк и вой при каждом движении корабля (корабль, как вам известно, покоится на волнах и вечно перекачивается со стороны в сторону, т.е. находится, следовательно, в вечном движении), — перейду к другим звукам, не принадлежащим самой каюте и, следовательно, совершенно для меня чужим и враждебным.

   Справа от моей двери еще лестница, по которой раз десять в сутки спускается и подымается чуть ли не вся команда «Ретвизана»; лестница сходит во вторую палубу и почти примыкает к двери кают-компании. Едва началось утро, вас до самой глубины мозга костей ваших потрясает крик: «Фитиль! — фитиль!!.» Сначала показалось мне, что слова эти выкрикивает паровая машина — до того дик и неестествен был голос; оказалось, однако ж, что то был голос вестового; но это еще не все: под полом моей каюты стоит часовой, обязанность которого заключается в том, чтобы каждые полчаса звонить в колокол и обозначать этим прожитое нами время — ни дать ни взять как в московском Девичьем монастыре, где также звонит колокол, напоминающий о близости смертного часа.

   Представьте же себе, что все эти крики, звон и топот, все эти, даже вместе соединенные звуки, ровно ничего еще не значат перед тем, когда моют палубу. Не забудьте, что над головой моей палуба, под ногами три палубы, и к довершению, палубу моют не мылом, а мочалками и крупным, как горох, песком и каменьями, которых из учтивости, вероятно, называют на кораблях пемзой. Мытье палубы начинается обыкновенно часов в пять утра, т.е. именно в тот час, как сон всего слаще.

   В первый раз, когда мыли палубу, мне показалось спросонья, что корабль попал между двумя скалами и его растирает в щепы.

   — Как вы сегодня спали? — спросил меня Ш., когда часов уже около одиннадцати взошел я на ют.

   Будь вопрос этот сделан другим, я принял бы его за саркастическую выходку; но лицо Ш. дышало таким добродушием, в голосе было столько искреннего участия, что нельзя было заподозрить его в намерении насмеяться надо мною.

   — Отвратительно спал! — сказал я наотрез.

   — Вас, верно, потревожило мытье палубы?

   — Хорошо потревожило! Я просто до смерти перепугался и как шальной выскочил из постели... Скажите, Бога ради, О.Р., — продолжал я более миролюбивым тоном, — неужели вы серьезно думаете, что этот крупный песок и эти булыжники чистят палубу?

   — Убежден.

   Ш. вообще отличается лаконизмом.

   — А я убежден, что этот каменный горох, приводимый в яростное движение тяжелым булыжником, скоблит только палубу, бороздит ее и окончательно портит...

   — Портить-то он портит; палубы ежегодно убывает вершка на полтора...

   — Ну, вот видите! — воскликнул я радостно.

   — Что же с этим делать! Так уж заведено у нас! — возразил Ш. с меланхолической улыбкой.

   Внезапно лицо его дрогнуло, и черты изобразили сильнейшее беспокойство; он судорожно схватил себя за фуражку, произнес скороговоркою: «Худо! Худо!» — и стремительно побежал с юта. Все это произошло так неожиданно и быстро, что не успел я прийти в себя, как уже он исчез из виду.

   Переходы эти от меланхолии к крайней быстроте и подвижности чрезвычайно замечательны у О.Р.Ш. Вообще говоря, О.Р.Ш. представляет собою сочетание самых резких контрастов и противоречий.

   Я,