Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

корабельное дело знакомо им как ладонь; руководясь опытом, они тотчас же увидят, насколько требования товарища были основательны или нет; там, где инженер или контора над портом придут в ужас от лишней дюжины болтов против числа, назначенного по положению, — тут опытные капитаны, припоминая такой-то шторм, найдут требование совершенно дельным и основательным — им и книги в руки, как говорится.

   Если случилось, что капитан употребил во зло доверие правительства, — всегда будет время и возможность снять с него голову. Но вряд ли это может понадобиться.

   Известно, что ничто в свете так сильно не раздражает нравственно человека, не способно так заглушать в нем понятие о чести и личном достоинстве, как мысль, что, несмотря на полное отсутствие данных, способных запятнать честь его, несмотря на самые бескорыстные стремления, его все-таки неизбежно будут считать лицом, не заслуживающим полного доверия!

   Какой же человек не упадет при этом духом? В этой постоянной, вечной борьбе против ничем не сокрушимого недоверия и подозрительности, в ком же не ослабнет стремление к действиям безвозмездным — действиям, ищущим награды только в общественном мнении, в сознании честного исполнения долга! В ком не потухнет, наконец, этот благодатный жар, возбуждаемый мыслью о пользе и славе отечества — мыслью, которая одна только и способна творить истинно великие и сильные дела.

   Но воображение завлекло меня слишком далеко за пределы моего рассказа.

   Вскоре после истории с винтом получил я телеграфическую депешу: меня извещали, что «Ретвизан» готов, вышел на рейд и послезавтра отправляется вместе с другими кораблями на пробную экспедицию до Ревеля.

   Человеку, решившемуся сделаться моряком, не могло представиться лучшего случая для испытания своих мореходных способностей. «Но точно ли пойдет «Ретвизан» послезавтра или не пойдет?..» — думал я попеременно. Не верилось что-то.

   Я поехал, однако ж, в Кронштадт — и отлично сделал. В назначенное утро и даже час «Ретвизан» снялся с якоря.

   Но не стану описывать вам пробной экспедиции, цель которой заключалась в испытании новых паровых машин, обучении команды и проч. Сознаюсь чистосердечно, меня несравненно больше занимали вопросы — буду ли я подвержен качке и морские ли у меня ноги или нет, чем то, что вокруг меня совершалось. Подымались флаги всех возможных цветов, ставились и опускались паруса, разводились пары, давали винту 45, 37, 23 и т.д. оборотов, — я знал, что все это так следует, если так делается; но с какой целью делалось так, а не иначе, все это оставалось для меня мертвой, совершенно непонятной и притом вовсе даже не интересной буквой.

   На девятый день мы возвратились в Кронштадт: пробная экспедиция окончилась как нельзя благополучнее. Расставаясь на берегу, мы поздравили друг друга со скорым отплытием в столь ожидаемое Средиземное море.

   Я поехал в Петербург делать необходимые дорожные закупки; мне хотелось также успеть проститься с лицами, особенно дорогими сердцу.

   Но скоро сказка сказывается, не скоро дело делается; не знаю, случилось ли вам собираться в дальнее путешествие морем и делать закупки? Располагаешь покончить все в один час — и вряд ли поспеешь переделать дело в двое суток. Покупаешь мыло — ну, думаешь, куплю уж, кстати, новую мыльницу; покупка мыльницы дает мысль приобрести скромный дорожный несессер, чтобы сохранить мыло и мыльницу, и т.д. Бегаешь как угорелый из лавки в лавку, из улицы в улицу и с ужасом видишь, что список покупок только увеличивается и, что всего замечательнее, делаются именно те покупки, которых не было в списке и о которых никогда даже прежде не думал.

   В такой беготне проходит время, столь дорогое всегда перед отправлением; наконец бросаешь все, чтобы уделить последние минуты на прощальные визиты; но тут новая история. Был июль месяц, и все знакомые мои жили на даче. Поедешь на три часа в Царское Село, смотришь — заболтался, прозевал паровоз — и ночевать остался; отправишься наутро в Петергоф и проживешь там двое суток. Словом, я недели две не показывался в Кронштадте.

   Раз, в Ораниенбауме, П. говорит мне:

   — Небесполезно было бы воспользоваться близостью Кронштадта.

   — А что? — спросил я.

   — Не мешало бы туда съездить; чего доброго уйдет «Ретвизан».

   — Не может быть: мне дадут знать!

   — Конечно, но вот уже две недели как вас нет дома; вам в это время могли десять раз послать сказать, что корабль уходит...

   Час спустя я сидел на палубе парохода «Луна», делающего рейсы из Ораниенбаума в Кронштадт.

   Первое лицо, встретившееся со мною, был лейтенант Ф.; встреча эта мгновенно меня успокоила. «Ретвизан», стало быть, еще не уехал!» — подумал я.

   — Несчастье случилось! — сказал Ф. шагов еще за десять.

   — Что такое? — спросил я, и сердце у меня дрогнуло.

   Мысль, что Ф. остался на берегу вследствие какого-нибудь распоряжения начальства и «Ретвизан» ушел без меня, насквозь пробуравила мое сердце.

   — Мы остаемся в Кронштадте и, вероятно, надолго, — сказал Ф.

   Слово «мы» снова меня ободрило.

   — Как так? — спросил я не без волнения, однако ж.

   — Очень просто, остаемся, да и все тут!

   — Но что же случилось?

   — Разве вы не слыхали?

   — Ни слова.

   — «Ретвизан», входя на рейд, — помните, в то утро, после пробной экспедиции...

   — Ну? — перебил я, едва переводя дух.

   — Входя на кронштадтский рейд, напоролся на чужой якорь.

   — И пошел ко дну?.. — спросил я, обливаясь холодным потом.

   — О нет, но только теперь разоружается, чтобы снова войти в док...

   — Сколько же потребуется времени на то, чтобы разоружить, починить и снова вооружить корабль? — спросил я.

   — Месяц, по крайней мере.

   — Боже мой! — воскликнул я, не ожидая такого удара.

   — Вам говорили, кажется, что в морском деле ничего нет определенного, верного; у нас вперед угадывать нельзя ни под каким видом.

   — Верю-верю; теперь это ясно... — проговорил я с убеждением.

   Когда Ф. объяснил мне подробно, в чем заключалось вооружение и разоружение, я повесил голову и окончательно потерял надежду привести в известность, морские ли ноги у меня или нет. Труд предстоял действительно неимоверный: следовало снять с корабля восемьдесят четыре орудия огромного калибра, затем требовалось ввести корабль в док, потом выпустить из дока