Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   — Ничего нет хорошего! — возразил я, невольно схватывая Ш. за рукав. — Вот этот бешеный, который пробежал первым и сидит теперь на кончике реи, того и смотри кувырнется и упадет в море...

   — У нас спасательный буек есть — вытащат! — спокойно сказал Ш.

   Я обмерил глазами пространство между кончиком реи, где сидел матрос, и морем: было по крайней мере сажень восемь или девять — ровно вдвое выше нашей деревенской колокольни!

   — Теперь еще куда ни шло, — сказал я, — ну, а как ветер!

   — Привыкли, нипочем! — вымолвил Ш.

   — Ну, а ночью, в бурю, когда на ногах едва устоишь и притом зги не видно?

   — Тогда-то всего реже и падают, — сказал Ш., — опасности больше, осторожнее делаются, держатся и руками и ногами... В тихую погоду иной матрос так смел, входит в такой азарт, что разбежится по рее во весь дух, удержаться на конце не успеет и бухается в воду...

   — И кончено?

   — То есть как кончено?

   — Погиб?

   — Нисколько; шлюпку спустят или спасательный буек бросят, — возразил Ш. так же спокойно, как если б дело шло о поднятии человека, повалившегося наземь, — падения в воду ничего не значат, — все равно что на пуховик! Вот, — продолжал он, — на палубу упасть — ну, это другое дело! Бывали такие случаи, что матрос, упав сверху на палубу, пробивал ее костями ног своих на два вершка!.. Бывает также: матрос летит сверху и падает на плечи другому; тому, кто летел, — ничего, только крякнет да отряхнется, а тот, на кого упали, — убит наповал!.. Но вообще падают редко — не смеют!

   — Как не смеют?

   — Боятся — страх держит... Взгляните на брам-стеньгу, на самый кончик большой мачты...

   — Вижу...

   — Один матрос сорвался оттуда и, весьма естественно, стремглав полетел вниз, прямо на палубу; путем-дорогой удалось ему как-то ухватиться за конец веревки, и он повис на воздухе; достать его в первую минуту не было никакой возможности; держаться ему было также почти невозможно: в это время один из лейтенантов, человек очень строгий и которого страх боялись матросы, подошел и крикнул: «Держись крепче; оборвешься — сто линьков дам!» Матрос упал бы, без всякого сомнения, но так подействовал на него страх, что он продержался лишнюю минуту и был спасен; часа три только никак не могли вынуть из рук его веревку; как вцепился он в нее всеми десятью пальцами, так они там и замерли; насилу разогнули!

   Под впечатлением таких рассказов пошел я гулять по всей палубе, начиная от аристократического юта — корабельного Царского Села — и кончая мещанским баком — корабельным Екатерингофом.

   Проходя мимо групп матросов, я пристально всматривался в лица людей, как бы стараясь угадать, которому из них суждено уцелеть, которому погибнуть, — и не далее как в промежуток этого года. Мне казалось тогда, что жизнь каждого из них подвержена неминуемой опасности: неверный шаг, неожиданный порыв ветра, мгновение рассеянности, толчок — и все кончено! «Смейся, молодцуй, — думал я, поглядывая искоса и даже не без досады на свежего детину с раздутыми щеками, который, раскинувшись на связке веревок, скалил зубы и заливался козлиным смехом, — смейся, храбрись, — тебе первому, и даже, может быть, сегодня же суждено кувырнуться в море или слететь головою вниз на палубу!..»

   Казалось бы, что при таком настроении мыслей дальнейшая прогулка по палубе должна была привести человека к окончательно мрачному расположению. А между тем вышло совсем другое. Известно, что ничто не действует так благотворно на мозг и вообще на весь организм, как приятные сюрпризы; действие приятного сюрприза на хандру можно сравнить с действием солнечного луча на туман; как тот, так и этот сильно способствуют к прояснению; такие именно сюрпризы ожидают вас на корабельной палубе. У кого из нас не пробегал холод в волосах, слушая рассказы о страшной корабельной дисциплине, жестоких наказаниях, постоянно грозящей опасности, линьках, кошках и т.д.

   Если там, где существует и должна существовать военная строгость, можно дышать легко и свободно, — так это, конечно, на корабле. Начать с того, вас прежде всего поражает здесь полнейшее отсутствие той узкой, оскорбляющей человеческое достоинство дисциплины, которая требует безусловного уничтожения или, по крайней мере, совершенного оцепенения младшего перед старшим. На корабле от младшего требуется только дело; то, что в морской службе называется делом, так в самом деле серьезно и действительно, что, исполнив его, подчиненный получает право свободно стоять, смотреть, двигаться. Паруса поставлены, снасти закреплены, — дело сделано, — матрос спускается на палубу, ложится, садится, балагурит, рассказывает сказки; проходит ли офицер, — матрос не вскакивает перед ним, как будто его неожиданно хватили сзади палкой, не вытягивает рук по швам, не таращит тупоумно глаза наподобие тех кукол, которые выскакивают из ящика, когда тронешь пружину. На баке вы во всякий час увидите в группе свободно сидящих матросов, офицеров и гардемарин; все весело беседуют и смеются. Матрос, кроме того, что он подчиненный, сверх того еще и помощник. Офицеры и матросы очень хорошо это понимают.

   Отсюда выходит какое-то простое, естественное обращение со стороны офицеров и спокойствие со стороны подчиненного — спокойствие, которое нисколько не мешает последнему лихо делать свое дело и уважать старшего. Здесь уже самая жизнь, сами обстоятельства уравнивают состояния; коли плохо, так всем равно плохо, хорошо — всем равно хорошо без различия чинов и званий. «Качает, ребята; свежо!..» — «Свежо, ваше высокоблагородие!» — всем достается в равной степени.

   Нет корабля, на котором бы не было из матросов своего рода патриарха, человека изведанного в своем деле, опытного, которого не уважали бы сами офицеры.

   Результат таких простых, человеческих отношений между старшими и подчиненными ясно виден в последней Крымской войне; в Черноморском флоте не раз случалось, что матрос, видя неминуемую опасность начальника, бросался вперед, защищал его своею грудью и падал на месте без сожаленья. «Ступайте, ваше благородие, вы нужнее меня!» — сказал между прочим один из тех матросов, падая от пули, предназначенной офицеру. В таких отношениях кроется, быть может, великий секрет успеха в делах величайшей важности!

   Пишу эти строки по прошествии