Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   В одно мгновение ока снасти, передовые борта, ванты, или веревочные лестницы, идущие от мачт к палубе, покрылись почти всем народонаселением «Ретвизана».

   Фуражки, пестрые матросские платки, белые платки и шляпы офицеров — все пришло в движение, и сотни голосов прокричали прощальное «ура!».

   — Ура! — отозвалось снова на гребных судах, которые заметно уже отставали один от другого.

   — Ура! — гремели с «Ретвизана».

   Последняя шлюпка с белыми косыми парусами, шедшая скорее других, подняла свои весла — и остановилась; она не двигалась с места и между тем заметно стала уменьшаться; другие шлюпки чуть видными точками мелькали в отдаленье, белые платки на крепостной стене пропали; сама крепостная стена представлялась уже тонкою полоской, едва отделявшеюся от моря, — но вот и она скрылась... Все ушло и попряталось за линией горизонта; она опоясала весь кругозор, и всюду засверкало море, по которому далеко тянулась широкая глянцевитая струя, оставляемая быстро уходившим «Ретвизаном».

   Многие из офицеров давно сошли с юта; те, которые там оставались, ходили взад и вперед, стараясь, по-видимому, перенестись мысленно от настоящего к будущему. Один только лейтенант В. не отрывался от прежнего своего места на самой передовой части юта; он задумчиво смотрел в ту сторону, где пропал Кронштадт.

   Лицо его было бледно, и в чертах проступало столько неотразимой грусти, что мне стало жаль его; я подошел с целью развлечь его. Горе В. было мне знакомо; он недавно женился, страстно влюблен был в жену и расставался с нею в первый раз. Но сколько ни приискивал я вступительных фраз для начала разговора, — не мог придумать ничего, что бы не касалось самым прямым образом нашего прощанья с Кронштадтом. Надо думать, прощанье это и на меня точно так же довольно сильно подействовало; в желании утешить В. скрывалось, может быть, тайное желание найти в ответах В. утешение для себя собственно.

   Мне показалось наконец, что я нашел самую приличную вступительную фразу:

   — Скверная вещь вообще эти разлуки... — сказал я, — не знаю, как вам, Н.К., но на меня особенно неприятно подействовали при проводах весь этот грохот, все эти крики, музыка, торжественность... Все это еще сильнее как-то потрясает нервы, действует на них особенно как-то раздражительно....

   — Правда, — возразил В., — я вообще не думал, — прибавил он колеблющимся, надорванным голосом, — не мог думать, чтобы... так это... так тяжело было...

   В. не договорил; крупные слезы покатились по щекам его, и он поспешил отвернуться.

   Славно я его утешил, нечего сказать!

   Во время частых поездок моих из Петербурга на корабль, и особенно в десятидневное плавание до Ревеля, я успел уже познакомиться со всем, что составляло собственно общество «Ретвизана», начиная с офицеров и кончая четырьмя котятами, которые живмя жили в кают-компании; тех, с которыми не удалось еще перемолвить слова, я знал в лицо. В день нашего отъезда я поминутно, однако ж, наталкивался на человека, которого мне прежде не случалось видеть; уже самая физиономия его, несколько рябоватая, крепко измятая, с черными быстрыми глазами и перекосившаяся на сторону, как словно от действия только что принятой горькой микстуры, — невольно останавливала внимание; прибавьте к этому особенность его одежды: он был в черном бархатном жилете и фраке с остроконечными, расходившимися фалдами наподобие ласточьих крыльев. Костюм его, на который я один на военном корабле имел право, еще сильнее возбудил мое любопытство.

   — Кто это? — спросил я у стоявшего подле гардемарина.

   — Как, вы разве не знаете?

   — Нет.

   — Как! Это знаменитый Мишель Пупо!

   — Мишель Пупо? — произнес я, стараясь перебрать в памяти, — но тщетно, — все знакомые мне, известные имена.

   — Да, — умиленно подхватил гардемарин, — это наш метрдотель! Он был поваром у турецкого посланника, содержал гостиницу в Петербурге и потом в Иркутске; он, говорят, превосходнейший человек, и стол, вероятно, будет у нас теперь отличный!

   Будь Мишель Пупо знаменитый какой-нибудь виртуоз или художник, я, кажется, не почувствовал бы в сердце своем большей радости.

   Я забыл вам сказать, что в это десятидневное плавание до Ревеля многие из нас, и я в особенности, a la lettre, умирали с голоду; обиднее всего было то, что провизии закуплено было множество и она была превосходная; но, несмотря на всю заботливость милого С, занимавшего в то время трудную обязанность содержателя, несмотря на трогательное усердие пятерых матросов — доморощенных Вателей «Ретвизана», не было возможности взять в рот ни единого кусочка, ни одной ложки супа.

   С чувством невыразимого умиленья подошел я к Мишелю Пупо и представился ему по всей форме.

   — О, — сказал он, высоко приподняв свои черные брови и выразительно чмокая губами, — обед будет отличный! (Пупо говорил по-русски.) — Я не собака, я определился сюда не из выгод, — продолжал повар турецкого посланника, — у меня одна цель: я хочу, чтобы все были довольны; у меня такой характер!

   Мишель Пупо говорил с жаром, даже с увлечением. Но, увы! Воодушевление Пупо показалось мне с первого раза почему-то столько же подозрительным, сколько его бескорыстие и самоотвержение на пользу человечества. Все это, вместе с биографией его, чрезвычайно усложненной переходами от турецкого посланника к Иркутску, от Иркутска на «Ретвизан», не мешало ему, однако ж, знать толк в провизии и хорошо готовить котлеты и макароны.

   Успокоенный последним соображением, я снова поднялся на ют.

   Меня привлекал туда голос вахтенного, который командовал постановку какого-то паруса.

   Я несколько раз имел случай видеть такого рода маневры и, признаюсь, — всякий раз смотрел с особым замиранием сердца. Вот-вот, думаешь, сейчас кто-нибудь сорвется, слетит на палубу и разобьется вдребезги!.. Вместе с тем, никак не сидится в каюте, как только услышишь команду; как ни страшно, но все-таки легче как-то присутствовать, следить самому за всем глазами, чем сидеть в каюте, прислушиваться к непонятному грохоту, писку блока, крикам; с непривычки постоянно представляется воображению, что кто-то упал и стонет.

   — Ну что, нравится, а? — спросил меня Ш., радостно потирая руками и подмигивая на матросов, которые чуть не бегом карабкались по вантам.

   Я взглянул наверх на площадку грот-мачты, куда успело уже забраться несколько человек.

   — Снять чехол с грота! — крикнул вахтенный.

   Раздался свист; один из стоявших наверху матросов