Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

этому), что она давала ему возможность возиться с чашками, колоть сахар, мыть каюту, убирать постель и проч. Если предположить, что у людей, действительно отданных семейной жизни, чувство семейственности равняется по величине грецкому ореху, у Михаилы оно, бесспорно, достигает размеров страусова яйца — никак не меньше.

   Вот между тем данные, на которых воздвиглось такое сильное чувство.

   Михайла женат на чухонке, которая восемью годами старее его и которая, по словам матросов (а они, надо сказать, не очень взыскательны в отношении к красоте), обладает таким лицом, что кажется, «к нему прицеплялись круглый год все якоря кронштадтской Купеческой гавани». Основываясь на словах тех же матросов, нравом своим жена Михаилы «вышла прямо из ножевого завода». Она гложет его с утра и до вечера как черствую корку, пилит как тугое дерево, полощет как тряпку.

   Со всем тем, Михайла Шестаков не надышится ею; у него только и разговору, что о ней; только и мысли — как бы порадовать заграничным каким-нибудь подарком супругу, «свою немку» — как он обыкновенно хвастливо ее называет. Не было еще такого города, из которого я не писал бы письма на имя Вильгельмины Шестаковой. Она, очевидно, держит его в страшных ежовых рукавицах; он, очевидно, боится ее пуще командира и барона Ш., но гнет этот нимало не обременяет Михайлу, напротив: он сладостно потягивается под ним, как зябкий человек, притиснутый широкой пуховой периной.

   Заметьте между тем: Михайла женился не по страсти; влечение сердца, сродство двух душ, стремящихся друг к другу, все это не играло ни малейшей роли в его женитьбе на Вильгельмине.

   Рассказывая мне свою историю, он признавался, что в первое время совсем не любил своей немки; она ему, скорее, тогда вовсе даже не нравилась; женитьба его была, собственно говоря, по расчету; благоразумие послужило к тому поводом.

   Вот как это случилось.

   У Михайлы умер дядя; племяннику досталось в наследство: двадцать целковых деньгами, тулуп и сапоги покойника; затем — три платка и две ситцевых поневы покойной жены дяди (дядя был вдовый).

   Наследство повергло Михаилу в крайний предел восхищенья и, вместе с тем, поставило его в чрезвычайно затруднительное положение: что делать со всем этим добром? Продать, конечно! Но продавать не хотелось; жаль было. Вообще Михайла продавать не любит; он скорее человек приобретательный, бережливый. Лежать-гнить наследству в матросском сундуке... опять жалко. Трудно решить, чем бы кончилось дело, если б не произошло вскоре после этого еще одного обстоятельства: один из унтер-офицеров продавал за баснословно дешевую цену самовар, чайник и три чашки; он особенно пристал к Михайле, зная, что у последнего водились наличные деньги. Михайла потребовал, конечно, еще сбивки, унтер-офицер уступил, и Михайла увидел себя во владении вышеозначенных предметов, не сознавая еще хорошенько, что новая покупка окончательно только обременяла его. И в самом деле, что делать холостому человеку с самоваром? Самовар, чайник, чашки тогда ведь только и получают полное свое значение, когда есть под рукою хозяйка, когда есть кому принести воду, заварить чай, вымыть чашки. Все это, очевидно, дело человека семейного, а не холостого бобыля-матроса. «Продать все это», — думал иногда Михайла, оглядывая с грустною заботливостью самовар и чашки. Но нет, — опять-таки жалко!

   Поставленный в крайне затруднительное положение своим богатством, Михаила женился на чухонской прачке, проживавшей в соседстве казарм. Он женился тогда, движимый единственною целью: сберечь свои сокровища, дать им смысл, значение. Теперь он бережет каждую нитку, веревочку, пуговицу уже потому, собственно, что женился.

   Михайле дали угол, определяемый у нас обыкновенно в казармах женатым людям.

   Я был в таких углах и могу дать вам о них верное понятие; представьте себе средней величины комнату, разгороженную дощатыми перегородками на пятнадцать, на двадцать каморок, аршина на два в квадрате; перегородки не доходят до потолка; потолок общий у всех, следовательно.

   Не говоря уже о том, что в этих углах нет никакой возможности поместиться (они, вероятно, даются семейным людям так только, для соблюдения формы, для того только, что уж если людям позволено жениться и назначено особое помещение, то нельзя же оставить их жить с холостыми), не говоря о том также, что там задыхаешься от смрада, духоты и чаду, потому что в той же комнате помещаются печки, где пятнадцать семейств жарят, варят, стряпают и моют белье; взгляните только на такое жилье с общечеловеческой, нравственной точки зрения. За одной перегородкой родят, тут же рядом умирают, там происходит семейная ссора или драка, здесь лежит больной ребенок или женщина... Это целый ад, как видите, — ад, который поневоле делается общим достоянием, распространяет нравственную порчу, растление нравов, поражает лучшие человеческие чувства.

   Посреди чада, духоты и бранных речей рождаются и вырастают бедные дети. Мудрено ли, что из этих детей обыкновенно ничего путного не выходит, ни в моральном, ни даже в физическом отношении? Мудрено ли, что наши солдатские жены сделались синонимом потерянных женщин?

   Семейный очаг в такой безотрадной форме, с такой обстановкой и перспективой не удержал, однако ж, Михайлу на рубеже холостой жизни. Казалось, он только и ждал такого угла. С женитьбой семейное чувство воскресло в нем, глубоко засело гвоздем, прошло болтом через него всего и так пригвоздило Михайлу к его вонючему углу, что угол превратился для него в мир, который заслонил мир действительный.

   В эти шесть месяцев нашего плавания я постоянно наблюдал над Михайлой; мы проходили множество самых любопытных стран, останавливались в замечательных городах, — Михайла выказывал ко всему самое полное, невозмутимое равнодушие. Если он сходил на берег, так для того только, чтобы взглянуть, не найдется ли чего-нибудь приглядного в подарок жене, или когда я соблазнял его, убеждая, что надо же пойти поглядеть, чтобы было потом что рассказать хозяйке. Европейские страны и города равно настолько существуют для него, насколько представляют возможность дешево купить платок, серьги или материю на салоп. Такой материи до сих пор еще не нашел он по вкусу. «В Кронштадте скорее найдешь, ваше благородие; такая материя лучше, право лучше!» — часто говорит он с комическим убеждением. Словом, он ни на минуту не отрывается мысленно от смрадного угла своего; все его внутреннее существо, все его помыслы, чувства — постоянно живут в этом углу, где, посреди нагроможденного хлама, приветливо мерещится ему его нелуженый, нечищеный и кривобокий самовар и где видит он свою рябую «немку», разрезывающую пирог с морковью, из которого коромыслом валит пар, отравляющий жителей четырех