Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   Нельзя сказать, чтобы прибытие наше произвело большой эффект при самом начале; народ скорее шел по собственным делам, чем бежал смотреть на нас; скорее — они произвели на нас эффект своими здоровыми румяными щеками, плотными широкими куртками, жилетами и панталонами.

   Пароход из Ниборга в Корсер, откуда должны мы были отправиться в Киль, чтобы попасть в Гамбург, отваливал в четыре часа.

   Небо окончательно прочистилось, и сделалась отличная погода к тому времени, как мы сели на пароход. Через полтора часа мы входили в гавань Корсера — маленького датского городка, который показался нам еще чище и уютнее Ниборга. Город расположен на плоской местности вокруг гавани. В гавани стояло несколько пароходов и мелких купеческих судов, которые доказывали довольно значительное, для такого городка, торговое движенье. На заднем плане, как бы для контраста, сумрачно смотрели верхушки старой зубчатой башни; справа, там, где у выдающегося мыса кончается город, тянулась низенькая крепостная стена, перерезанная амбразурами. Слева, на самом берегу, выставлялось огромное трехэтажное здание с вычурными надстройками над окнами верхнего этажа.

   Заходящее солнце, играя на стеклах домов и ярко освещая остроконечные черепичные кровли, придавало всему веселый, улыбающийся вид.

   — Посмотрите, — сказал один из офицеров, указывая на две плоские лодки, над которыми вертелось колесо, навивавшее канат, — такая маленькая гавань, а между тем, две машины для очистки ее от грязи.

   — Превосходно! — перебил другой. — Это доказывает внимание, почтенную заботливость в отношении к поддержке того, что заведено и что существует: гавань маленькая, но благодаря этим двум машинам в ней свободно двигаются вон эти большие пароходы, нимало не опасаясь засесть в тине.

   Сходя на берег, мы твердо убеждены были в том только, что каждый из нас зверски голоден; первым нашим вопросом было: «Где гостиница?» Нам указали на трехэтажное здание с вычурными надстройками над окнами.

   Можете представить себе восхищенье тридцати голодных человек, когда при входе в зал гостиницы предстал длинный-длинный стол, уставленный всем, чего только могло желать самое ненасытное гастрономическое воображение. Как бы для полноты эффекта, солнце заходило прямо против окон; брюхастые графины, налитые портвейном и хересом, длинногорлые бутылки со своими раззолоченными ярлыками и свинцовыми шапочками, стаканы, рюмки — все это превращалось во столько же драгоценных камней; стол был заставлен блюдами, соусниками, салатниками: там, с величавою осанкою старого вельможи, красовался ростбиф с надрезанным румяным боком и воткнутою в него вилкой; здесь, на блюде, окруженные только что поджаренным и хрустевшим картофелем, рядком лежали бараньи котлеты; тут лез вперед, как мещанин во дворянстве, тучный окорок; рядом с ним стоял салатник, наполненный винегретом из дичины, холодного картофеля и рыбы; а зелень! а соусы и подливки! а блюда с абрикосами и грушами! Чего только, чего тут не было! Надо вам сказать, — уж коли пошло на еду, — все это было отлично приготовлено; кухня датская нисколько не похожа на немецкую; способ сервировки английский: все ставится на стол — кушай, кто сколько хочет и чего хочет. Не забуду, как поразило нас также то, что все ножи резали, как бритвы; мы вспомнили Россию, которая, по преимуществу, может назваться страною тупых столовых ножей: немало удивила нас также здешняя дешевизна; за весь этот обед с нас взяли только по два франка с человека!

   Все были настроены отличнейшим образом; этому, надо сказать, немало способствовала предстоящая перспектива поездки в Гамбург. Все делали планы, предположения, программы. Так как пароход из Корсера в Киль отходил только в десять часов, мы пошли бродить по городу. Но было уже около девяти часов, и, надо думать, мирные жители датского городка укладывались спать; мы никого почти не встретили на улицах.

   В десять часов общество располагалось по каютам парохода, долженствовавшего доставить нас в Киль. «Итак, мы за границей!» Мысль эта, я уверен, многим волновала кровь сильнее обыкновенного и долго не давала заснуть.

   В четыре часа утра мы были в Киле.

   Гавань напоминает несколько гавань Корсера; но кильская несравненно обширнее; говорят, в нее свободно входят самые большие корабли и становятся бортом к самой пристани.

   Город при блеске румяного восхода показался нам очень красивым со своими черепичными крышами, розовыми и голубыми домами и великолепной прогулкой, обсаженной у самого моря каштановой аллеей. В гавани стояло множество судов всякого рода; но и гавань, и город пока еще безмолвствовали.

   Несмотря на ранний час, мы не успели ступить на берег, как уже явились носильщики; они подхватили наши саки, и мы отправились на станцию железной дороги. Поезд отходит в пять часов.

   — Ну, как же, господа, не вспомнить при этом случае Петербурга, — заметил С. — Вот и невелик, кажется, город, — а какие удобства! В Петербурге, как приедешь на пароходе к Английской пристани, — не только не найдешь носильщика, но никогда почти извозчика не докличешься; случается, до Исаакиевской площади дойдешь, изнемогая под тяжестью своего чемодана!

   Мы шли все время совершенно почти пустыми, но блистающими чистотою улицами и переулками.

   Станция расположена в самом центре города.

   Это обстоятельство опять-таки самым невольным образом приводит на память Петербург и его станцию петергофской железной дороги. Чтобы добраться до последней, предстоит проколесить пять верст по адской дороге и истратить на извозчика более, чем стоит билет вагона. Впрочем, надо быть справедливым, петергофская станция в десять раз великолепнее кильской; первая представляет даже в некотором роде изящный образчик готической архитектуры; вагоны ее обиты бархатом и покрыты резьбою. Ослепительная обстановка станций составляет, как известно всякому истинно просвещенному человеку, главный смысл, главную задачу при постройке железных дорог, точно так же, как и во всех других общественных предприятиях. При всем том, я все-таки останусь при своем упрямом мнении: я буду думать, что станция в Киле — лучше станции петергофской; там, сколько я заметил, удобство принято прежде всего в расчет и стоит на первом плане; в известных случаях удобство есть настоящая роскошь, потому что удобством пользуются все, тогда как роскошью — только исключительные избранники фортуны.

   Дорога от Киля до Альтоны представляет совершенный тип видов, как от Петербурга до Царского Села; разница в том, что одинокие живописные избушки царскосельской дороги заменяются здесь частыми и большими деревнями, с каменными выбеленными домами. Коровы и лошади, которые здесь пасутся, так сыты и здоровы, как я никогда еще не видывал; луга выполоты, трава по пояс; местами они отгорожены решетками из