Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

дурного вкуса, потому что на всем лежит печать той отвратительной претензии на эффект, которая свойственна спекуляции и должна служить приманкою. Направо и налево, внизу, идет галерея с колонками; между колонками помещается публика не танцующая, но пьющая и курящая; вся верхняя часть залы, от потолка до галереи, расписана безобразнейшими фресками в натуральную величину: Сусанна, застигнутая старцами, торжество Мардохея, арабы в пустыне, охота за белыми медведями, Юдифь и Олоферн и т.д. Фриз со стороны входа изображает толпу зрителей, которые также написаны в натуральную величину. Посреди залы — фонтан, который бьет не выше аршина и тоньше соломинки. Публики много, и она разнообразна, чего нельзя сказать здесь о дамском поле. Все дамы принадлежат к классу жриц из улицы амазонок. Вся эта толпа вальсирует и полькирует, подпрыгивая, страшно упивается пивом и в общей сложности представляет оргию самого грубого свойства. Таких «салонов» очень много, и это одно уже доказывает, что в Гамбурге мало порядочных развлечений.

   Остается за Гамбургом разве то преимущество, что он вольный город. Им управляет сенат, состоящий из двадцати восьми членов. Сенату предоставляется исключительное право назначать новых членов. Сенат назначает также четырех синдикатов, архивиста и пятерых секретарей; последние, работая за всех сенаторов, играют все-таки, тем не менее, роль совершеннейших пешек в глазах общества и своих собственных: сенаторы воспрещают им подавать голос и лишают их избирательного права. Гамбургские граждане решительно делают все, что им вздумается; желания их очень ограниченны: они желают прежде всего, чтобы весь мир разделял их благоговение к сенаторам, умилялся бы вместе с ними при встрече с сенатором и называл бы сенатора не иначе как: «Ваша высокая премудрость!»

   Зашел я раз утром в таверну поесть устриц. Устрицы и сыр были превосходные. Хозяин таверны, величавый белокурый немец, тотчас же осведомился, какой я нации и какое занимаю общественное положение; удовлетворенный с этой стороны, вольный гражданин Гамбурга мгновенно приступил к повествованию о том, какие ездят к нему сенаторы и как неоднократно удостаивался он высокой чести служить за столом таким-то герцогам и принцам.

   Короче, если б пришлось мне выразить в двух словах характеристику Гамбурга, — я сказал бы, что он ничего больше, как расплывшийся от богатства и жиру лавочник, у которого отец немец, а мать жидовка.

   На четвертый день мы с большим удовольствием оставили Гамбург.

   К невыгоде впечатления легко могло также и то способствовать, что нас отправилось двадцать человек и мы бродили почти неразлучно. Увеселительные поездки на берег могут быть совершаемы только в числе трех, много четырех человек; иначе необходимо нарушается согласие, одна из главных прелестей всякого рода странствий.

   Все стесняют себя фальшивым чувством деликатности: каждому кажется, что он необходим другому и если отстанет, то поступит как дурной товарищ. Одно из обстоятельств, которое также немало способствовало к общему стеснению, — был костюм офицеров. Большая часть приехала в Гамбург, чтобы купить и надеть статское платье. К великому прискорбию, нашим морским офицерам не позволено носить другой одежды, кроме мундира, — хотя они и проводят половину своей жизни за границей, где мундир принимается только как служебная, официальная форма. Не имея привычки одеваться по-европейски, даже те из наших офицеров, которые охотно тратят деньги на белье и платье, — похожи всегда на десятидушных помещиков, посещающих ярмарки, или на протоколистов уездного города. Русских офицеров узнают везде, и с первого взгляда. Стоило показаться на улице, чтобы за нами образовалась свита зевак; по мере того, как идешь дальше, — свита растет; она ждет, когда входишь в магазин, и провожает, когда возвращаешься в отель...

   Мы отправились назад в Киль той же дорогой.

   Возвращение легко могло стоить нам если не жизни, то контузий или шишек на голове. На одной из станций мы вышли из вагонов, чтобы промять ноги. Едва сделали мы несколько шагов, как с той стороны, откуда мы прикатили, раздались неистовые крики; мы оглянулись: паровая машина летела во весь дух, изрыгая дым и пламя; машинист делал тщетные усилия, чтобы затормозить колесо; не прошло секунды, машина налетела на наши вагоны, перебила вдребезги все стекла и понесла их, оставив нас посреди дороги. Все прошло, однако ж, очень благополучно, за исключением самых легких контузий и страха, доставшегося особенно на долю одному немцу; он стоял на наружных ступеньках вагона и любезно разговаривал с дамой; когда произошел удар, — немец взлетел кверху, как ракета, перевернулся несколько раз винтообразно в воздухе, как танцор, и покатился на траву — совершенно, впрочем, невредимый.

   Минут через десять все пришло в порядок; мы накупили полные фуражки плодов и поехали дальше. Это были чуть ли не первые дешевые плоды, которые нам приводилось кушать; фуражки мигом опустели; но едва надели мы их на голову, как схватились за животы, и нами овладел страх.

   — Господа, что мы сделали? Каждый съел, по крайней мере, двадцать абрикосов!.. — воскликнул С.

   В вагоне смиренно сидел какой-то немец, и все к нему обратились с расспросами касательно того, в каком градусе действует в Дании холера.

   — Kolera?... — сказал он. — Не понимаю...

   — Холера! Холера... Хо-ле-ра! — повторили все в один голос и самым внушительным тоном.

   — Холера... Не понимаю!..

   Оказалось, что в Дании не только никогда не было холеры, но многие не слыхали даже ее названия.

   Ободренные этим, мы накупили еще плодов и так продолжали до самого Ниборга.

   В эти четыре дня нашего отсутствия ниборгское общество по нескольку раз перебывало на «Ретвизане»; большая часть офицеров успели завести знакомства; нашлись даже влюбленные. Все отзывались с великою похвалою о добродушии, приветливости и любезности датчан.

   — Сегодня воскресенье, и по этому случаю весь город на гулянье; капитан послал туда нашу музыку, — поедемте туда! — убеждали нас со всех сторон.

   Тотчас же составилась маленькая компания, которая уселась в шлюпки и поплыла к знакомой пристани.

   В городе, за исключением часовых и караула, души живой не было. Все устремлялось в маленькую рощу, находящуюся в полуверсте от вала. Издали слышались звуки музыки.

   Роща расчищена в виде парка; посреди ее площадка, где обыкновенно устанавливаются музыканты. Справа небольшой деревянный вокзал, крытый; крыша стоит уже десять лет и все кажется плотною и чистою. На площадке толпилось все общество Ниборга без различия званий и состояний.

   Нас тотчас же представили ниборгскому коменданту, старику семидесяти шести лет, но такому еще