Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

стараешься, конечно, поверить, насколько справедлива репутация, которой пользуется прекрасный пол Гамбурга; такую поверку всего удобнее сделать в Юнгферштиг; здесь, как вообще во всем Гамбурге, прекрасного пола больше, чем мужчин.

   Если вами управляет сколько-нибудь материальный вкус, если прежде всего вы требуете от красоты роскошных форм, румянца и белизны (разумеется, не искусственных), вы с первого взгляда придете в восхищенье и тут же объявите Гамбург — эльдорадо Европы. Гейне, который очень хорошо знал Гамбург, говоря о женщинах, уверяет, будто они мало выказывают энтузиазма в романтической любви, даже вряд ли подозревают о существовании сильных страстей. «Нельзя, впрочем, обвинять их в этом, — прибавляет саркастический автор «Reisebilder», — вина божка амура, который, направляя свои стрелы в сердце других женщин, стреляет всегда гамбургским женщинам прямо в живот!»

   Материализм не исключает в них, однако ж, — мы имели случаи лично в этом убедиться, — не исключает в них присутствия живости, предприимчивости и даже удали, которой позавидовали бы сами парижанки.

   Фланируя, мы случайно зашли в улицу Дамторваль, которую бы следовало по-настоящему назвать улицею амазонок: население состоит исключительно из женщин. Нет такого окна, даже в самых верхних этажах, откуда бы не выглядывало несколько женских головок самого привлекательного и, вместе с тем, самого бойкого, решительного вида. Едва мы показались, в ту же минуту все население подняло такой страшный грохот в рамы и стекла окон, что двое из наших самых храбрых офицеров вдруг переменились в лице, замахали пугливо руками и мгновенно пустились бежать без оглядки.

   При всем том, в Гамбурге нестерпимо скучно!

   Когда осмотришь город, зайдешь в два-три магазина, позавтракаешь или пообедаешь, — решительно не знаешь, что с собою делать. С первого же дня видишь, что материализм, который Гейне приписывает женщинам, распространен здесь на всем без исключения; он вас обхватывает, и вы начинаете чувствовать тяжесть, как после неумеренно-сытного обеда. История Гамбурга не представляет ни одного животрепещущего эпизода, который, пробуждая любопытство, приподымал бы вас умственно или нравственно. Не существует также в Гамбурге ни замечательных архитектурных зданий, ни церквей интересных в художественном отношении, ни картинных галерей, ни памятников. Единственный памятник — статуя Блюхера, который был здесь несколько лет первым президентом: он находится в Альтоне, — да и тот не стоит, впрочем, двух зильбергрошей как произведение искусства. В ратуше показывают четыре каменные статуи, вооруженные скипетром и державой: это изображения бывших четырех главных банкиров города. Отчего сейчас же на самом видном месте Юнгферштиг не соорудить пьедестала с изображением Мамона или золотого тельца? Главное здание архитектурного достоинства в Гамбурге — биржа.

   Монументальность биржи, ее расположение на самом почетном, лучшем месте служит, вместе со статуями четырех банкиров, как бы аллегорией, выражающей характер городского общества. Биржа здесь то же, что сердце в человеке; жизнь обывателей обусловливается жизнью биржи. Весь Гамбург в суете и движении; но проведите два дня, вы убедитесь, что суета и движение исключительно ограничиваются беготнёю из биржи в контору, из конторы в складочный амбар, из амбара в магазин или лавку, из лавки опять на биржу. Всей массой населения движет, кажется, один только интерес — торговля, барыш, деньги. Если вы не торговый человек и, сверх того, не имеете чести быть гражданином вольного города, — вы, наверное, в нем страх как соскучитесь.

   К подвижности гамбургского населения, вероятно, немало способствует присутствие израилева племени. Здесь считается до восьми тысяч жидов. Принимая, однако ж, в соображение преобладание черных глаз, ястребиных носов и курчавых голов над известным типом германского племени, — невольно вкрадывается подозрение касательно неверности такой малой цифры. В обществе, где положение и значение человека обусловливается его капиталом, богатые люди, к какому бы сословию и нации они ни принадлежали, невольно группируются в одно целое, связанное общими интересами. Общие дела, соединение капиталов легко могли способствовать в Гамбурге к слиянию двух рас; вероятно, не одна Шарлотта и Лотхен вышли и выходят еще замуж за Шмуля или Ицку.

   Меня, по крайней мере, на каждом шагу поражала эта смесь жида с немцем, и не только в физическом отношении, но и в нравственном. Нельзя сказать, что жидовский элемент, господствующий вообще в торговле целого мира, не наносит здесь, в Гамбурге, сильный подрыв провербиальной честности немцев. Что уж это за торговля, когда вы на каждом шагу рискуете быть надутым, точь-в-точь как на Щукином или в московских рядах!

   Вы здесь беспрерывно наталкиваетесь на джентльменов, которые фланируют точно так же, как вы, так же скучают и жалуются на гамбургскую скуку. Джентльмен подкупает вас любезностью своего обращения; он предлагает свои услуги, предлагает быть вашим чичероне. «Вы иностранец, вы никого тут не знаете», — этого слишком уже достаточно, чтобы принять вас под свое покровительство. Гамбург знаком джентльмену, как собственная ладонь; он советует не ходить в такую-то таверну, в такой-то магазин; там скверно кормят, здесь вас обкрадут наверное. Тронутые чуть не до слез, вы добровольно следуете за джентльменом и превращаете себя в его обриеву собаку. Что ж открывается? Открывается впоследствии, что в тех местах, куда водил джентльмен, вас именно только и могли обокрасть; он привел вас в лавку к своему дяде, зятю, деверю или тетушке.

   Как ни бейся, от такого рода жидков-промышленников в Гамбурге невозможно избавиться. Мы были предупреждены — и все-таки исключительно делали закупки у торговцев с блестящими черными глазами и черными курчавыми волосами. В окнах магазинов нередко показываются белокурые волосы и меланхолические голубоватые глаза, похожие на фиалки, вареные в молоке, — но добраться до них можно разве только с помощью уже не чичероне, а кулака.

   В Гамбурге пять театров; из них один оперный. Но в наше время не было ни одного хоть сколько-нибудь порядочного актера или певицы. Гамбургцы невзыскательны, кажется, в этом отношении. Мы зашли в театр Тиволи; давали какую-то паточную, разведенную на сусле, драму; актеры были ниже всякой посредственности. Мужская часть публики пила пиво и курила; женская, сидевшая в партере, занималась вязанием чулка и шепталась; все казались очень довольными. От театра гамбургцы требуют, кажется, только удобного кресла, в котором бы можно было просидеть три часа, предназначенные проводить каждый вечер вне дома.

   С наступлением вечера поневоле идешь в так называемые salons.

   В десять часов вас ведут в темную улицу; вы останавливаетесь перед дверью, над которой красуется цветной фонарь с надписями: Coloseum, Apollo-salon или просто: Peter Ahreus, и т.д. Два жидка продают билеты. Вы входите в большую залу очень