Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   Я отправился сообщить свои наблюдения добрейшему Ш., который стоял на юте. В это время подошел к нему боцман Абрамов — тип совершенно противоположный Воронову. Насколько Воронов бирюк и недоступны ему никакие чувства, кроме любви к водке и привязанности к «Ретвизану», — настолько Абрамов человек мягкий, общительный и даже сердечный. Это тип матроса нового поколения. Он, например, страстно влюблен в жену свою и при каждой возможности пишет ей длинные письма, в которых особенно любит ей описывать в цветистых выражениях величие бушующей стихии, чудеса чужеземных морей и природы.

   — Чего тебе? — спросил Ш. тем строгим тоном, который некоторые начальники по убеждению употребляют всегда с подчиненными.

   — На берег позвольте съездить, — робко проговорил Абрамов.

   — Нельзя; капитан приказал отпускать только по пятидесяти человек в день!

   Абрамов отправился, покручивая фуражку между пальцами.

   Я стал упрашивать Ш. согласиться на просьбу Абрамова и отпустить его.

   — Ах, что вы за человек, право! — воскликнул Ш. с таким чувством, как будто я предложил ему поджечь Ниборг. — Вчера и третьего дня было отпущено по двести человек на берег, и что ж? Из них каждый день оставалось сто двадцать на берегу замертво! Должны были, как баранов, накладывать их в шлюпки и просовывать в нижние борта, как поросят! Нет, нет, нейдет, нейдет! — внезапно подхватил он, принимаясь расхаживать и судорожно теребить несчастную свою фуражку. — Так невозможно! Все пойдет прахом! Посмотрите, — я слягу с таким порядком; приехав из Копенгагена, вы найдете меня в постели; я слягу, непременно слягу!..

* * *

   Перед отъездом за границу бывалые люди постоянно твердили мне одно и то же: «Не увлекайтесь с самого начала; поберегите ваши восторги для того, что впереди ожидает; в противном случае — вы истратите весь запас энтузиазма и ничего не останется к концу вояжа; не останется, может быть, на то именно, что в самом деле заслуживать будет энтузиазма!..»

   Отдавая полную справедливость рассудительности бывалых людей, прислушиваясь к их речам с почтительным вниманием и даже сохраняя при этом на лице своем знаки некоторого умиления, — я в то же время рассуждал сам с собою таким образом: «Стократ блаженны рассудительные — обрящут они все блага земные с присовокуплением спокойствия! Блаженны все те, которые по произволу могут владеть своими чувствами, которым стоит сказать себе: «Стоп-машина!» — чтобы остановиться вовремя; которым стоит произнести внутренне: «Не увлекайся до более удобного случая!» — чтобы привести все это в исполнение так же легко, как если б дело шло о том, чтобы сказать себе: «Не завтракай сегодня; тебя ждет хороший обед; позавтракав, ты аппетит испортишь!»

   Боже, если б я был человеком рассудительным и постоянно управляло бы мною благоразумие!..

   Украшенный знаками отличия, — даже животом, по всей вероятности, — я заседал бы теперь в какой-нибудь канцелярии или департаменте... Увы!.. Увы!.. Но не в том дело; я хотел сказать только, что, сделав два-три путешествия в одну сторону и отправляясь туда же в четвертый раз, можно, конечно, до некоторой степени управлять собою; знаешь тогда, что ждет впереди, заранее составляешь в уме программу, ждешь знакомых, особенно милых мест и бережешь для них свой энтузиазм. Но тот, кто, путешествуя в первый раз, начинает уже с того, что будет руководствоваться соображениями в отношении к выгодному распределению своих впечатлений, — тот слишком уже стар для путешествий и лучше было бы ему оставаться в своей Заманиловке.

   Не знаю, что будет дальше, что ждет меня в Италии, Испании, Греции; я не видал их. До сих пор, по крайней мере, я ничего не знаю лучше Копенгагена и решительно не вижу причины приносить его в жертву будущему.

   Уже одна дорога из Корсера в Копенгаген — прелесть! Прелесть здесь не столько в ландшафтах, сколько в общем впечатлении, которое оставляет страна. Если хотите даже, пейзаж очень обыкновенный; серое небо показывало его нам, вдобавок, в самом непривлекательном свете. При всем том, нет возможности оторваться от окон вагона.

   Что за поля, что за луга и что за жизнь на этих лугах и полях, если б вы только видели! Во многих местах хлеб был уже снят и убран; но и тут все смотрит так же чисто, как на пашнях, только что возделанных под озимь. Жнивье, пройденное везде граблями, уходило ровною, тучною пеленою; нигде не было следа неряшливости, запустения, каждая десятина обнесена кругом канавой, куда проведена вода; вал густо обсажен кустарниками и деревьями — преимущественно буком и рябиной, красные гроздья которой весело пестреют в потемневшей осенней зелени; справа и слева поминутно мелькали из-за садиков каменные крестьянские дома — белые, как молоко, и крытые черепицей. Часто попадался рабочий народ: все были в толстых суконных куртках, надетых на теплые шерстяные камзолы; останавливаясь на станциях, мы подходили к ним ближе: все смотрели бодро, весело, здорово как-то. И как не быть им довольными! Вчуже забирала зависть, глядя на их лошадей, таких же здоровых, бодрых и выхоленных, как сами хозяева; на протяжении трех часов мы не встретили ни одной заморенной коровы, ни одной клячи, ни одной веревочной постромки, ни одного земледельческого орудия, которое бы не было хорошо, дельно сделано. Поля по всем направлениям перерезываются проселками; не говоря уже о шоссе, которым соединены все города и даже большие села Дании, — самые эти проселки убиты везде щебенкой и отличаются от больших дорог тем только, что последние шире. Раза два-три мы проезжали лесом; местами деревья редели, и яркий отблеск заходящего солнца, которое глядело между тучами, освещал внутренность леса.

   — Да это парки! — говорил я В.Ф.Т. — Посмотрите: нет нигде валяющегося или подрубленного дерева, висящей ветви, не видать даже валежника и сухих ветвей на деревьях; все расчищено, как в парках!

   — Здесь все леса так содержатся; вы здесь другого леса не увидите, — возразил В.Ф., который много раз был в Дании и, как страстный охотник, отлично знаком был с ее лесами.

   А между тем, ночь заслоняла пейзаж и вскоре, сквозь совершенно уже сгустивший сумрак, сверкнули вдали огни Копенгагена.

   На станции, точно так же как в Гамбурге и даже в Киле, ожидают толпа носильщиков и отличные удобные коляски, которые нанимаются здесь по очень дешевой таксе; они заменяют наши калиберы.