Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

живому, румяному, здоровому и веселому, что, казалось, он даже из книг не знал о существовании болезней, печали и огорчений. Пожимая нам руки так, что пальцы хрустели, он объявил, что нетерпеливо ждал нашего возвращения, чтобы познакомиться; он всегда чувствовал особенную любовь и влечение к русским.

   — Многие из вас, господа, удивляются, что мне семьдесят шесть лет, и не верят этому, — продолжал он, самодовольно посмеиваясь, — но у нас в Дании хорошо живут, и все здесь здоровы! Вот я вам скажу, какое у меня здоровье: я только прошлого года сшил себе первое теплое пальто; да, первое пальто! Зимою и летом не знал я другой одежды, кроме обыкновенного сюртука! А главное: immer lustig, immer lustig! [всегда весело!] — присовокупил он, заливаясь смехом как бы в подтверждение слов своих.

   Мы еще более удивились, когда увидели, как бегал этот старикашка, как он пил и особенно — ел!

   Ниборг дает между прочим возможность поверить, как вообще природа старается все уравновешивать: если дала она Дании климат, который позволяет в семьдесят шесть лет быть бодрее и свежее, чем в сорок и даже тридцать на Невском проспекте, — взамен этого она сильно обделила Данию красотою типа. На этой площадке толпилось по крайней мере полторы тысячи мужчин и женщин, — и положительно нельзя было указать ни на одно миловидное лицо. У всех отличные зубы, белая кожа, блистающий румянец и при всем том — ни одного лица, которое можно бы назвать красивым; лица, несмотря на доброе, приветливое выражение, представляются какими-то скомканными, грубыми.

   Я решительно не понимаю, как могло случиться, что между нашими офицерами находились влюбленные. Надо искать причину в любезности ниборгских дам; но с этой стороны — вопрос делался еще затруднительнее; датские дивы не говорят по-французски и даже плохо изъясняются по-немецки. В числе наших офицеров едва ли было пятеро говорящих по-французски и по-немецки и ни одного — по-датски. Решительно непостижимо!

   — Танцуют здесь когда-нибудь в вокзале? — расспрашивали мы новых наших знакомых, в числе которых находился батальонный командир полка, расположенного в Ниборге и окрестностях.

   — Как же, очень часто, — возразил батальонный командир, — но сегодня танцевать, к сожалению, невозможно: общество слишком смешано, и наши дамы не согласятся войти в вокзал.

   — Не согласятся! — с запальчивостью воскликнул старый комендант. — Вздор! вздор! Я сейчас покажу вам противное!.. — заключил он, пускаясь со всех ног к эстраде, где сидело человек восемь датских музыкантов. Музыканты тотчас же слезли с подмостков и пошли в вокзал. Комендант, между тем, просовывался в толпе, как ядро, убедительно приглашал всех танцевать, кричал, что сам пустится в первой паре. Общество действительно тронулось к вокзалу.

   Там горели уже две люстры, составленные из обручей, обвитых зеленью и уснащенных тремя лампами; музыканты сидели уже на возвышении.

   Не прошло десяти минут — и зала вокзала была набита, как торговая баня. С первым аккордом польки офицеры подхватили дам, — и все запрыгало, к великому восхищению маленького коменданта, который суетился, кричал и яростно пожимал руки русским, попадавшимся ему в толпе.

   Один из наших офицеров — человек молодой, очень красивый и отличный танцор, с самого начала бала танцевал с одной и той же дамой. Он не отставал от нее ни на шаг и, что всего удивительнее, болтал с нею без умолку; офицер, как нарочно, ни слова не говорил ни по-французски, ни по-немецки.

   «На каком же языке они изъясняются?» — думал я: любопытство сильно овладело мною; я протискался сквозь толпу и стал за их стулом.

   — Wie gefaellt sie?.. Отличный корабль?., nicht wahr! N'est се pas? Oui! — говорил офицер сразу на трех языках, не умолкая ни на секунду. — Oh, ja, восемьдесят четыре пушки!.. Matelots; восемьсот!., grand! Я люблю танцевать... А вы? Audi — n'est ce pas?., и т.д.

   — Да, ja, yes, — повторяла дама, ласково улыбаясь.

   Оба, казалось, были в восхищенье один от другого.

   Часам к одиннадцати наш добродушный комендант заметно начал утихать; возгласы его и восторженные обращения к гостям становились реже; в изъявлениях чувств прокрадывалось усилие, натяжка; глаза его слипались; он, очевидно, смотался с ног и шибко уходился.

   Мы распрощались и поехали с капитаном на корабль.

   Дорогою капитан поразил меня следующим известием: в среду, двадцатого, ниборгское общество приглашало на обед все общество «Ретвизана».

   — А поездка наша в Копенгаген? — произнес я с испугом. — Мы ведь согласились воспользоваться этими днями и провести их в Копенгагене...

   — Отказаться от обеда невозможно, — возразил капитан. — Мы завтра едем в Копенгаген, проведем там сутки и вернемся прямо к обеду...

   Это значило, что в среду мы никак не могли сняться с якоря; нам предстояло сверх того провести еще несколько лишних дней в Ниборге: «Ретвизан» должен был ответить обедом и отплатить ниборгцам за их хлеб-соль.

   В следующее утро, перед отъездом в Копенгаген, вышел я по обыкновению прогуляться на палубу и зашел на бак — любимое мое место; бак, как уже вам известно, представляет, в некотором роде, матросский клуб. Мне хотелось узнать, какое впечатление сделал Ниборг на наших матросиков. Воронов сидел на пушечном станке, покуривая из такой коротенькой трубочки, что казалось, чубука совсем не было.

   — Ну что, Воронов, как Ниборг, хорош ли?

   — Городишко ничего себе, ваше благородие; водка дешева, жить можно, — проговорил он таким тоном, как словно сам потешался над своим замечанием.

   — Но как же вы здесь объясняетесь? Ни вы их, ни они вас не понимают?

   — Понимаем друг друга, как гусь поросенка, — все единственно!

   — То-то же и есть! А между тем, каждый день приходится купить что-нибудь или спросить о чем-нибудь... Ну, вот теперь, хоть бы насчет денег; как сводите вы здесь счеты? Наши монеты совсем не схожи с датскими; мы — и то беспрестанно путаемся...

   — Ничего, ваше благородие, — возразил боцман с уверенностью, — коли что купить надо или сдачу получить, напишем ему мелом, сколько взять и получить следует; коли не понимает, возьмешь свою монетку и приставишь к ихней: пришлось — ну и ладно; вот только гривенниками больно обижаемся; величина одна, а в цене разница, ихний гривенник всего две копейки медью ходит, наш — тридцать пять; главная причина — у