Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

русско-китайско-маньчжурском наречии, которое здесь в общем ходу); по крайней мере, с этого дня Ли-хун-чу, своеобразно понявший все мои объяснения, вбил себе в голову, что меня «конешино сам царь люби есть», когда «питать» (печать), «малка» (марка) на моем документе.

На другой день, перед заходом солнца, я отправился в гости к моему приятелю. Мысль о черемше не давала мне покоя, но я заранее твердо решил смотреть на нее, как на неизбежное зло и подвергнуться всему тому, что могло меня еще ожидать там. Отменить своего визита я не видел никакой возможности: это значило бы кровно обидеть Ли-хун-чу. В силу описанных уже выше условий, китайцы, ведь, так чутки ко всякому оскорблению. А это совсем не входило в мои виды и планы.

После бесконечных блужданий по туземным кварталам между покосившимися, почерневшими от непогоды и времени фанзами, точно вросшими в землю, я, наконец, достиг обиталища Ли-хун-чу.

Здесь почти все уже было готово к предстоящему торжеству. На перевернутых днищами вверх бочках, застланных сомнительно чистыми циновками, красовались бутылки и кувшины с сулей и ханшином (китайской водкой), микроскопические фаянсовые чашки, наполненные какими-то совершенно неизвестными мне блюдами, на которые я не без тайного опасения поглядывал, лежали груды лепешек из риса, заменяющих у манз хлеб. Во дворе, близ открытых дверей фанзы, до нельзя грязный китаец спешно готовил на открытой жаровне какую-то снедь, издававшую резкий запах. От времени до времени он снимал грязным пальцем с края котла, в котором она шипела и жарилась, пенку, подносил ко рту, пробовал и с неодобрительной миной отряхивал остатки обратно в котел.

Манзы ловко управлялись своими палочками...

Фанза была полна гостей. Они чинно сидели на нарах (фанза Ли-хун-чу, да и всех манз, устроена совершенно так же, как та корейская фанза, о которой я уже говорил раньше; она отличается от неё только большим простором, да какой-то неуловимой печатью большей зажиточности; пожалуй, здесь еще не так сквозит и дует, как там), сосредоточенно потягивая свои «ганзы», время от времени вновь наполняя их мелким волокнистым табаком из кисета, висевшего, по обыкновению, у каждого из них за поясом.

Все это были частью рабочие и компаньоны моего приятеля, частью почетные гости. О принадлежности некоторых манз именно к последней категории можно было судить уже по первому впечатлению. Это были уже не первой молодости люди, очень жирные, упитанные, с лоснящимися от жира щеками, самодовольно и с чувством нескрываемого превосходства взиравшими на своих бедно одетых соседей с худыми, обветренными глазами, подобострастно заглядывавшими им в глаза.

Это была — аристократия фанзы; в этом убеждали меня уже, кроме их надменного вида, их длинные шелковые курмы (на прочих они были из дабы)[23] и особенно эти длинные ногти (не совсем, однако же, чистые) на пальцах рук, что служило уже наглядным доказательством того, что они настолько богаты, что могут себе позволить не заниматься черной работой. Это были мелкие лавочники, торговавшие на владивостокском базаре, подрядчики, комиссионеры, переводчики.

Осмотревшись в фанзе, я заметил среди них, между прочим, хорошо знакомую мне фигуру лукавого и хитрого Кон-до-шена (вымышленное имя), которого я уже немного знал раньше Это был средних лет китаец, во всяком случае, не более 35 лет, насколько я мог судить об этом по его безусому лицу[24], довольно опрятный, приличный на вид, — один из манз-старожилов местного края. Едва ли кто во Владивостоке не знает Кон-до-шена, не слышал его вкрадчивых, льстивых речей. Будучи не крупным рядчиком и не принадлежа по своей профессии к разряду туземной аристократии, этот хитрый, пронырливый манза играл, однако же, видную роль даже в среде богачей-соплеменников, не особенно снисходительно относящихся, вообще говоря, к «выскочкам». И этим он обязан был как своему несомненному уму, так и относительно хорошему знанию русского языка, что делало его посредничество необходимым в сношениях с русскими.

Не в пример прочим, он говорил почти совершенно правильно по-русски, произнося, впрочем, русские слова со свойственным всякому китайцу пришепетыванием и сюсюканьем. Это не мешало ему, однако же, уснащать и украшать свою речь пословицами и поговорками, обличавшими в нем хорошее знакомство и с чуждым ему языком и с главными сторонами своеобразной окраинной культуры. «Лука луку моет — обе шисты бывают», «ты — мене, я — тибе: оба ситы» и т. п. пословицы — не сходили у него с языка. Чтобы дополнит его характеристику, я должен сказать, что он любил поговорить, преимущественно о высоких материях, любил притом говорить метафорами, образами, не торопясь, медленно, с чувством, толком и расстановкой, любуясь собственным красноречием.

Все прочие гости, т. е. большинство манз, наполнявших фанзу, принадлежали, судя по их изможденным лицам, истрепанным костюмам, заскорузлым пальцам, приниженным, жалким, подобострастным улыбкам, к числу местных пролетариев-рабочих, т. е. к той бедной, приниженной, полуголодной, трудящейся манзовской массе, которая не бросается в глаза просвещенным путешественникам и, оставаясь всегда в тени, несправедливо отождествляется ими с этими самыми толсторожими, сытыми соседями в шелковых курмах, которые держат их в безвыходной кабале.

Жалкое, грустное впечатление производят эти несчастные на всем этом торжественном фоне. Они, видимо, и сами чувствуют себя не в своей тарелке: величие их жирных соседей явственно подавляет их, лишает их самостоятельности, и они являлись здесь «немыми лицами», статистами в полном смысле этого слова. Нельзя было без сострадания смотреть, как они держали себя позже, во время пиршества. В более или менее оживленной беседе, поддерживаемой Кон-до-шеном и изредка — из приличия — прочими представителями туземной плутократии они не принимали никакого участия, да едва ли они и слышали что-нибудь из того, что говорили их взысканные судьбой соседи. Все внимание этих полуголодных людей было сосредоточено на расставленных перед ними чашках с аппетитными яствами: они не сводили с них глаз и буквально гипнотизировали блюда... Я не могу забыть, с какой нескрываемой завистью следили они за тем, как Ли-хун-чу раздавал лучшие куски, лучшие порции своим почетным гостям; с каким возбуждением следили они за ленивыми движениями их рук, как они, буквально, заглядывали им в рты... Еще бы! Ведь таких кусков они никогда не едали. Они всегда жили впроголодь, питаясь какими-нибудь рисовыми лепешками и черемшой, почти единственной повседневной пищей китайского рабочего люда.

Мое появление в фанзе, по-видимому, не произвело на её обитателей благоприятного впечатления. Беседа, которую здесь вели, с моим приходом оборвалась и в хоре недоброжелательных: «хао! хао!» (здравствуйте!), которыми приветствовали меня эти люди, я услышал только два, по-видимому, искренних возгласа:

— Здаластуй, капитана! Ходи