Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

своей легальности. Некоторые туристы, мимоходом заглядывающие на нашу окраину, высказывают предположение, что беспаспортные манзы — почти исключительно люди, имеющие счеты с правосудием. Едва ли это верно: опытом дознано, что люди этого последнего сорта, во избежание всяких столкновений с властями, всегда запасаются паспортами на родине и даже не одним, а многими за раз, чтобы в нужных случаях удобнее было доказать свое alibi. Что же касается этих, как их обзывают, «дармоедов», то это — просто несчастные люди, возбуждающие во всяком, кто их хоть немного знает, чувство глубокого к себе сострадания.

Pium desiderium этих несчастных, да и всякого манзы — является возвращение на родину. С этой мыслью приезжает он в край, с этой мыслью ложится спать каждый вечер, эта мысль не дает ему ни на минуту покоя. Возвращение на родину — это единственная, главная и исключительная цель, для которой он работает, трудится и переносит всякие невзгоды на чужбине.

При первой же возможности, т. е. как только ему удастся скопить необходимую сумму на проезд и некоторую сумму про запас (это последнее удается, впрочем, немногим счастливцам: торговцам, лавочникам, рядчикам, переводчикам), манзу уже ничто не в силах удержать вдали от родины.

Он оставляет работу, даже безусловно для него выгодную, бросает насиженное место и отправляется домой с тем, чтобы вскоре снова вернуться в Уссурийский край, где ему все же живется лучше, чем в Китае.

Есть что-то необыкновенно трогательное в этой чистой любви к родине, в этом безусловно бескорыстном патриотизме, в этой чисто собачьей привязанности к отчизне, сажающей его на кол и питающей его дохлыми мышами и крысами.

Эту бескорыстную любовь к родине манза уносит с собой даже в загробный мир, в Нирвану. И нет для него большего горя, как умереть на чужой земле. Если и случится с ним такое несчастье, то его родственники, друзья, товарищи тайком, под страхом преследования и сурового наказания, разрывают его могилу, уносят труп его на китайскую границу и здесь предают его тело родной земле. Известно, что даже доведенные до последней степени нищеты китайские кули эмигрируют в Америку не иначе, как под условием, что в случае их смерти, трупы их будут перевезены предпринимателями на родину.

VI. В гостях у Ли-хун-чу

Я жил уже не один месяц в крае и хорошо знал, как трудно, почти невозможно нашему брату-европейцу проникнуть в интимную сторону жизни манз. Каждый русский или вообще европеец — в их глазах только «капитана», т. е. начальник. Иначе они на него не смотрят, да иначе, пожалуй, они и не могут смотреть на него. В таком преобладающем взгляде китайцев на прочих обывателей края, — взгляде, создающем, конечно, пропасть между обеими расами и делающем совершенно, невозможным всякое сближение с китайцем, убедился, конечно, всякий, кто хоть случайно, мимоходом посетил нашу далекую окраину.

Уже по этим жмущимся к сторонке и предупредительно уступающим вам дорогу робким фигурам вы уже в первый день по выходе на улицы города или поселения начинаете догадываться о том, какое положение занимают они на далеком Востоке, какая глубокая пропасть лежит между ними и нами и к какой розни это должно вести.

— Вы хотите пойти в гости к китайцу? — говорил мне однажды один вполне интеллигентный обыватель Владивостока. — Фи! Какие странные идеи приходят вам в голову...

Так говорит, думает и рассуждает большинство обывателей нашей окраины и нужно ли говорить, к каким результатам ведет такой преобладающий и в сущности ни на чем, кроме разового предрассудка, не основанный взгляд.

На манз да и на всех прочих инородцев, не исключая японцев, занимающих ныне едва ли не первое место на всем азиатском Востоке, европеец — безразлично: на нашей ли далекой окраине, в Индии, на Малайском архипелаге и т. д., — всегда привык смотреть, как на людей низшей породы. С ними не сближаются, у нас, притом же, их и не изучают и как тридцать шесть лет назад, так и теперь, когда мы стали уже твердой ногой на Востоке, обыватели равно не знают их и равно чужды им.

Вполне, конечно, естественно, если на такой почве возникают предрассудки, предубеждения и несправедливые презумпции. С этим явлением исследователю приходится считаться на всем азиатском Востоке. Достойно лишь сожаления, когда таким предвзятым отношением к инородцам заражаются подчас весьма почтенные и выдающиеся умы.

Так, под несомненным, конечно, влиянием господствовавших среди обывателей воззрений на манз, покойный Пржевальский в своем капитальном исследовании об Уссурийском крае, на основании одного лишь известного ему факта (мнимого, как увидим в своем месте, факта нападения разбойничьих шаек на с. Никольское в 1868 году) высказал едва ли вполне обоснованное мнение, что все манзы вообще одушевлены ненавистью к русским и едва ли подают какие-либо отрадные надежды в будущем, почему мы, но его убеждению, и должны всегда смотреть на них, как на заклятых врагов.

Понятно, что мнение, высказанное столь категорически таким авторитетным лицом, как покойный знаменитый путешественник-исследователь, имело решающее значение в манзовском вопросе и едва ли не было одной из главных причин закрепления такого взгляда в общественном мнении.

Действительно, вскоре (вероятно, из того же источника, давшего обывателю готовую формулировку вопроса) среди обывателей явилось уже непреложное убеждение, что все манзовское население — поголовно хун-хузы». никогда не задумывающиеся над грабежом и убийством. Практическим последствием этого было то, что, по свидетельству людей, хорошо знакомых с условиями местной жизни, долгое время не малое число скрытых преступлений общественное мнение приписывало исключительно манзам, между тем, как в действительности впоследствии оказывалось, что преступления эти совершены совсем другими, например, ссыльнопоселенцами, сахалинцами, отбывшими срок каторги и т. п.

— Манза! — сказал мне однажды один обыватель: — да это сплошной хун-хуз!

Когда я попросил его подробнее мотивировать свое восклицание, то оказалось, что кроме приведенного выше взгляда Пржевальского в основе его убеждения ничего не лежало.

Последние годы отмечены некоторым поворотом в общественном мнении. Тридцать шесть лет совместной жизни, тридцать шесть лет совместной деятельности на пользу края начинают, наконец, оказывать кое-какое действие и нужно надеяться, что, со временем, отделяющая обывателей от манз непроницаемая броня взаимных предубеждений будет, наконец, пробита, и «манзовский вопрос» получит надлежащее освещение.

В это дело внесут, конечно, немало света новейшие исследования путешественников, все чаще и чаще заглядывающих в дебри Уссурийского края. Можно только пожелать, чтобы эти новейшие исследователи возможно осторожнее относились к показаниям обывателей, проверяли их собственными наблюдениями и подвергали их критическому освещению, не то они впадут