Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Наступило тяжелое, неловкое молчание. Я чувствовал, что я здесь не только чужой всем им, но и совершенно лишний; что самое появление мое здесь сочтено за насильственное вторжение «капитана».

Я чувствовал себя весьма тяжело и неприятно и решительно не знал, что предпринять: уйти ли немедленно под каким-нибудь благовидным предлогом, или остаться.

Я вспомнил, однако, что шел сюда с заранее обдуманным намерением подвергнуться всему тому, что могло меня ожидать у моего приятеля, и предпочел последнее, несмотря на то, что манзы чувствовали себя, по-видимому, не менее скверно, чем я и хранили упорное, угрюмое, гробовое молчание.

Один Ли-хун-чу чувствовал себя превосходно и как будто ничего не замечал. Он был на седьмом небе от блаженства: его гордости льстило и то, что у него в гостях «капитана», и то, что ему сделали честь своим посещением эти сытые «аристократы», его соплеменники. И он с видом наивного превосходства смотрел на своих гостей — победнее, которым, конечно, и во сне не снилась такая честь. Он был искренно, неподдельно рад своему торжеству.

Не знаю, чем кончилась бы вся эта история, если бы на выручку ко мне не подоспел Кон-до-шен, не проронивший до сих пор ни звука из уважения к более важным гостям, от которых по этикету зависело дать тон и направление разговору. С важностью, подобающей его высокой миссии — ведь, здесь речь, так сказать, шла, ни более ни менее, как о том, чтобы два полюса рода человеческого, Китай и Европа, протянули друг другу руки! — он уселся рядом со мной и несколько мгновений степенно поглаживал свою длинную, щедро напомаженную косу. Он все еще ждал, что кто-нибудь из более достойных начнет разговор, что даст ему право продолжать его, но упитанные манзы не разжимали плотно сжатых губ. Наконец, даже и его китайское терпение истощилось, и он, лукаво улыбаясь, сказал, обращаясь ко мне.

— Пришли посмотрит, как жифет манзофски шеловэк, хе-хе-хе!.. Что ж, манзофски шеловэк — тожи шеловэк.

— Конечно.

— Конешино и я так думал, и многи шеловэки так тумал... Ходите к нам, и фи будете так тумал... Конешино, фи не прифик к шеремша, манзофски шеремша; она шибко пахнет.

— Да, таки попахивает — заметил я.

— Истинная прафда ваша... Только, знаете, как русский послофиц гофорит: фсакий птиц, который назыфают кулик, хвалит ту гразь, ф которой с детками жифет... Русскому шеловеку не нравится, што манза шеремшей пахнет, а манзофски шеловек не нрафится, как русский пахнет.

— Что вы? — разве русский чем-нибудь пахнет.

— Фсакий шеловек пахнет, — сентенциозно ответил мне Кон-до-шен.

— И русский?

— Конешино: манза шеремшей, русски человек — козлом...

— Козлом? — расхохотался я.

— Иногда и козой, только это рэдко быфаит; больше — козлом... Фот и они знают, — почтительно кивнул он головой в сторону купцов, и что-то сказал им по-китайски. Те улыбнулись и проговорили:

— Прафда есть, прафда есть.

Как ни странно было подобное утверждение, пришлось мне, однако ж с ним согласиться в виду всеобщего утверждения[25].

Меж тем, беседа, так хорошо наладившаяся было, вновь оборвалась.

Ли-хун-чу пригласил приступить к трапезе. После того, как я видел, как приготовляли пищу, я, понятно, не прикасался к ней, к великому огорчению моего приятеля. Он решительно не понимал, как мог я отказываться от этих восхитительных трепангов, аппетитной морской капусты, рисовых лепешек, сои, черемши и прочих тонкостей китайской кухни, которые были поданы каждому из присутствовавших в маленьких фаянсовых китайских чашках. Единственное, от чего я не мог уже отказаться, — это «хан-шин». Попивая его мелкими глотками, я следил за присутствовавшими. Ловкость, с которой они управлялись своими двумя палочками, употребляемыми ими вместо ножей, ложек и вилок, поражала меня; я не мог бы и кусочка ко рту поднести ими.

Мало-помалу, под влиянием обильного угощения и особенно обильных возлияний «ханшина» лица моих соседей начали покрываться румянцем, угрюмые складки их лиц разглаживаться и язык развязываться. В фанзе делалось уже довольно шумно: на меня совсем перестали обращать внимание, как будто ни меня, ни прежнего тягостного положения и не было вовсе, и манзы быстро лопотали друг с другом на своем гортанном и певучем языке. Манзы любят при случае выпить и даже питают большое пристрастие к своему национальному напитку ханшину, однако же, эта страсть не переходит у них, по крайней мере, в явный порок. Как бы сильно ни был пьян манза, он никогда не покажется в нетрезвом виде на улице.

Но как ни повеселели мои манзы, а, все-таки, они, по-видимому, ни на минуту не забывали о том, что рядом с ними сидит «капитана» и — нет, нет — да и покосятся они исподлобья в мою сторону, да и пробормочут себе что-то под нос, стараясь сделать это так, чтобы я не слышал.

— Послушай! — сказал я Ли-хун-чу: — чего это твои приятели так косятся на меня, разве я у тебя не такой гость, как они?

Ли-хун-чу нагнулся почти к самому моему уху и прошептал:

— Его бойся...

— Чего же они боятся?

— Всего бойся...

— Но чего же именно...

— Твоя — капитана, его — манза; манза сигда бойся капитана... Его тибя не знай... Моя говоли его: холосий, шибко холосий капитана, никогда обижай нету: его вели нету... Его бойся[26], — упорно твердил Ли-хун-чу, укоризненно кивая головой в сторону своих гостей.

Кон-до-шен, сильно размякший, сделался откровеннее и подробнее мотивировал, со свойственной ему образностью, причины явно недоброжелательного и недоверчивого ко мне отношения со стороны прочих манз.

— Фидишь: когда фолк наденет шкуру офечки, — офечка испугается: офечка всегда боится фолка, таже когда фолк — хороший фолк, ха-ха-ха!.. И когда шеловек, примерича, манзофски человек, всигда прифик фитеть фолка в офечьей шкурка, манзофски шеловек начинает тумать, что таже настоящий офечка — фалшивый офечка... Офечка толжен больше ходить до манзофский шеловека, — много ходить, и тогда манзофски шеловек увидит, что офечка — настоящий офечка, а не фолк... Хочишь велишь — хочишь нет[27], — закончил Коп-до-шен, по обыкновению поговоркой.

После такого откровенного разъяснения мне уже, конечно, нечего было делать у Ли-хун-чу, и я решил уйти, тем более, что обед начал принимать уже довольно бурный характер, да и черемша, вместе с пряным ароматом приготовленных гостеприимным хозяином блюд, начинала сильно давать себя знать, и я чувствовал уже, что у меня голова