Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

года и праздника «белого месяца» проходят обыкновенно первые пять дней «цаган-сара». Эти визиты манзы обязаны успеть проделать именно в первые пять дней праздника: визит, сделанный позже этого срока, уже считается крупным оскорблением, которое можно смыть только кровью обидчика: китайский этикет очень строг в этих случаях.

На улицах города в эти дни очень людно. Толпы манз в лучших одеждах, с одетыми на головах оригинальными шапками, сверкающими своими ярко-пурпурными верхами, важно выступают по средине улицы, направляясь большими группами к кому-нибудь из общих знакомых с визитом. В этих разряженных манзах, с чувством необыкновенного достоинства и с гордой осанкой торжественно шествующих под звуки китайского гонга, совсем не узнать вчерашних смиренных, приниженных кули, робко жавшихся к забору при встрече с «мадам» или «капитана».

На одном перекрестке отдельные группы вдруг останавливаются, встретив толпу расфранченных манз. Послышался хор длинных и витиеватых приветствий и обе встречные группы, как по команде, соединили ладонями руки и начали усиленно потрясать соединенными ладонями над головами. Это встретились добрые знакомые и теперь, по китайскому обычаю, приветствуют и поздравляют друг друга. Спустя минут пять, взаимные приветствия окончены, — и обе группы расходятся в разные стороны так же важно, как прежде.

Странное впечатление производят на зрителя манзовские кварталы во время праздника «белого месяца». На улицах — неисчислимые массы народа, люди снуют беспрерывно взад и вперед, целые волны людей то приливают, то отливают от фанз, — но, глядя на эти оживленные улицы, как-то инстинктивно чувствуешь, что этому оживлению не хватает чего-то, что на этом ярком, жизнерадостном фоне есть много пустых мест и пятен: — здесь совсем не видишь детей, не слышишь детского лепета, слух европейца не улавливает здесь их крика восторга и радости. Европейцу, привыкшему видеть во главе и в хвосте всякой процессии толпы детей разных возрастов, принимающих живейшее участие во всех увеселениях и развлечениях взрослых, их отсутствие здесь кажется странным, чудовищным и непонятным.

«А вот и они»...

Между тем, в действительности, это здесь в порядке вещей. Не только здесь, во Владивостоке, но и на всей территории Уссурийского края живут исключительно бессемейные, одинокие манзы; выгнанные нуждой на заработки в чужие края. Есть, правда, изредка и среди них зажиточные и даже богатые люди, но, по законам соседней Небесной империи, семья эмигранта или вообще уходящего в чужую сторону за чем бы то ни было и на какой бы то ни было срок, должна оставаться в Китае, как залог, обеспечивающий в достаточной степени возвращение главы семьи на родину.

На всей обширной территории Уссурийского края, за три года пребывания в нем, мне удалось насчитать только трех маленьких китайчат — детей одного богатого владивостокского манзы, тайно увезенных им в наши края, где он живет уже девятнадцатый год. Долгое время он подчинялся суровым законам отчизны и каждый год на продолжительное время бросал все дела свои и уезжал в пределы Китая для свидания с семьей. Эти частые и подчас разорительные отлучки, наконец, надоели ему и года три назад он, несмотря на суровую кару в грядущем (за увоз детей, хотя бы и собственных, в чужую страну в Китае полагается смертная казнь), увез из Небесной империи во Владивосток своих китайчат.

А вот и они. Разодетые в яркие, пестрые курмы и шаровары почти опереточного фасона и вида, две китаяночки не спеша подвигаются вперед в сопровождении своего крохотного и смешно одетого братца. Они идут очень медленно, словно обдумывают важный свой шаг и этому виной не возраст их, а этот ужасный китайский обычай, требующий, чтобы у каждой китаянки с самого раннего детства туго бинтовали их ноги, для того чтобы воспрепятствовать росту их и тем, по китайским воззрениям, сделать их красивей.

Несчастные девочки уже подверглись этой мучительной операции и теперь еле могут стоять на своих изуродованных кукольных ножках. И только привычка и сознание важности возложенного на них отцом поручения заставляют порой, бедняжек подавить крик мучительной боли, когда их ножки ступают на острые камни и кочки. Отец поручил им снести в подарок своему компаньону расцветшие лилии в китайских горшках: бедные девочки знают, как важно донести эти ценные в глазах китайца дары, и еще осторожней, еще более сосредоточенно они наблюдают за каждым шагом своих микроскопических ножек.

Поражает европейца в туземных кварталах еще одно странное обстоятельство. Блуждая по оживленным и людным кварталам, бродя между покосившимися фанзами, увешанными теперь, по случаю продолжительного праздника, разноцветными китайскими (бумажными) фонарями и длинными цветными холщовыми флагами, исписанными большими китайскими иероглифами, — вы совсем здесь не видите женщин. Как и дети, они, под страхом смертной казни, не могут оставить земли своей родины; вот почему они и не оживляют здешних улиц своим присутствием.

Продолжительные обязательные визиты, наконец, окончены, хождение в гости перестало быть обязанностью правоверных китайцев: — пора приступить, наконец, к увеселениям, которых так долго лишена была полуголодная китайская масса. Только теперь, собственно говоря, и начинается настоящий праздник «белого месяца».

В соседней Небесной империи празднества начинаются обыкновенно на пятнадцатый день после появления из-за туч «цаган-сара»; здесь же, где соблюдение старинных обычаев встречает немало противодействия в окружающей китайцев чуждой им обстановке, к празднествам приступают обыкновенно на шестой же день белого месяца.

Пятнадцатый в Китае и шестой на нашей окраине день «белого месяца» («шань-юань» — по-китайски) самый оживленный, веселый и интересный день многотрудного праздника. В этот день: утром — большие процессии по улицам, вечером — эффектная иллюминация, ночью — смотр фонарей.

К этому дню манзы усиленно готовятся уже несколько дней. Фанзы убираются, чистятся, моются, украшаются китайскими фонарями, драпируются разноцветными флагами и когда в день: «шань-юаня» заглянешь в туземные городские кварталы, то нарядные улицы, расцвеченные разноцветными флагами, трепещущими в воздухе от дуновения легкого ветра, мало напоминают зрителю эти вчера еще кривые, грязные и неприветливые переулки.

Улицы, и без того людные все эти дни, теперь буквально переполнены толпами народа. С самого раннего утра начинается движение процессий.

Вот плавно движется по кривому переулку «процессия дракона». Резкие звуки китайского гонга, трещанье тамтама, лязг железного треугольника уже за два-три квартала дают публике знать о приближении «дракона». Манзы и русские, пришедшие посмотреть, «как манзы гуляют», устремляются туда, где слышится эта адская музыка и на одном из перекрестков встречают оригинальное зрелище.

В воздухе стоит стон от звуков гонга, тамтама и треугольника, перемешанных с треском шутих, петард, ракет и хлопушек, имеющих целью отгонять от правоверных злых духов, витающих в воздухе над их головами.