Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Чем ближе к «дракону», тем больше шума и треска. Но вот, наконец, и процессия. Под хаотические звуки ракет, петард и тамтама, образующих собой невыносимый для европейского уха концерт, по средине улицы важно выступают два длиннокосых знаменоносца: один из них несет на длинном древке национальный флаг Небесной империи, изображающий цветного дракона, вышитого на ярко-желтом поле, другой — русский коммерческий флаг.

Позади знаменоносцев — труппа бродячих китайских актеров (прибывших специально для этого праздника во Владивосток из Китая) на высоких ходулях. Шествие открывает актер, изображающий собой мандарина. Пергаментно-желтое лицо — последствие злоупотребления опиумом, длинные, чуть не до пояса, усы на безбородом лице, неимоверно широкая и длинная курма — род горячечной рубашки, волочащаяся почти до самой земли, мандаринская шапка, резко выделяющаяся своим ярким верхом при свете зимнего уссурийского солнца и, наконец, высокие ходули, сильно затрудняющие движения актера, — все это делает его похожим на манекен, а не на живой организм.

Позади мандарина, сгорбившись, чтобы казаться ниже, шествует на ходулях же китаец, переодетый китаянкой: нарумяненное, набеленное лицо его ярким пятном выделяется в морозном воздухе февральского утра, и он кажется огромной куклой, механически приводимой в движение посредством скрытой пружины. Но еще более странны сопровождающие китаянку грозные воины. Их увешанные допотопными бердышами и алебардами фигуры и остроконечные шапки положительно царят над всей многоголовой толпой, испускающей крики ликования и восторга.

Все эти актеры, не прекращая своего медленного движения вперед, тут же, во время шествия, дают представления, если можно так назвать это не прекращающееся кривлянье их, эти дикие вопли и крики, раздражающие слух речитативы, которыми они все время обмениваются друг с другом.

Шествие замыкается двумя огромными цветными фонарями. Впереди несут гигантский круглый фонарь, высоко возвышающийся над идущими впереди на ходулях актерами, а сзади его нагоняет, на спинах двадцати-тридцати человек, еще более колоссальный фонарь в виде дракона, который как бы стремится его проглотить. Это и есть тот дракон, которому посвящена вся процессия.

Дальше по улице — снова актеры, и снова те же безумные крики, те же дикие взвизгивания, тот же хаос и отсутствие всякого содержания, — словом все то, чем обыкновенно отличается китайская драма.

Целый день длится хождение процессий и актеров по оживленным улицам города.

К вечеру театральные представления и процессии прекращаются до следующего дня, и на смену дневного шума выступает другой: — шум от трескающихся петард и хлопушек, смешанный с гулом опьяневшей за день от развлечений и обильных излияний «ханшина» толпы.

На улицах зажигаются фонари самой разнообразной и причудливой формы, и туземные кварталы залиты морем огней: красных, фиолетовых, голубых, зеленых, оранжевых, желтых. Манзы, как шмели, гудят, перебегают от одной фанзы к другой, шутят, хохочут, пускают ракеты, там и сям то и дело взвивающиеся в объявшей город ночной темноте.

Внутри самых фанз — разливанное море: пьют «ханшин» в изобилии, едят морскую капусту, трепангов, заедают их сладкоиспеченным тестом, вроде лепешек. Сегодняшний вечер особенно важен для манзы; сегодня подтверждаются прежние братские клятвы, сегодня же даются ими новые; сегодня особенно часто применяется старинный и священный для китайцев обычай «кады» или «кхатху».

Чувство товарищества, братства и солидарности сильно развито между уссурийскими манзами: побратимство с давних пор распространено между ними; сплоченность и единение, господствующие в манзовской среде, просто удивительны для европейца. И, вот, отдельные группы лиц, чтобы укрепить между собой связи и освятить их, как того требует обычай, сегодня, в день «шань-юаня», собираются в какой-нибудь фанзе и дают друг другу взаимное обязательство взаимного братства. Это обязательство или, вернее, клятва («кады») пишется по раз навсегда установленной форме китайскими иероглифами, заключает в себе собственноручные подписи всех побратимов и затем уносится всеми участниками в кумирню и здесь, пред лицом «великого Будды», подтверждается клятвой.

Значение «кады» незыблемо навсегда для участников со времени его освящения в храме. Что бы ни случилось впоследствии с каждым из них, как бы далеко ни разошлись их дороги, — члены «кады» остаются навсегда верны ей и всем своим побратимам. Сделается ли один «фудутуном» (губернатором), впадет ли другой в нищету, преступление, — он всегда может рассчитывать на содействие и помощь своего названного брата. И не было еще случая в Небесной империи, чтобы кто-либо из подтверждавших перед Буддой клятву блюсти навеки «кады» преступил ее: — это покрыло бы его в глазах соплеменников неизгладимым позором.

Но меж тем как на улицах, кривых переулках и в ярко освещенных разноцветными огнями фанзах народ развлекается трескотней, ханшином и яствами; в то самое время, как здесь, от фонаря к фонарю, снуют оживленные толпы народа, испуская гортанные крики и наполняя воздух своим шмелиным жужжаньем, — в это самое время в дальних кварталах путник наталкивается на другие картины и сцены.

Здесь господствует с виду невозмутимая тишина, словно уснули или вымерли все обитатели этих покосившихся фанз, кажущихся еще непригляднее от окружающей их ночной темноты. Между тем, в действительности, внутри этих сонных фанз далеко не все так мертво и безжизненно, как это кажется по их наружному виду. На самом деле, здесь народ также развлекается, и здесь, внутри фанз, кипят еще более могучие страсти, чем там, на залитых огнем улицах. Здесь играют в запрещенные полицией азартные игры: «банку» (нечто вроде штосса) и в кости. Страсти разгораются до того, что в эту ночь не один богатый китаец делается нищим и идет на другой день на набережную работать в качестве кули, и не один кули делается сразу крезом, заняв место хозяина.

Еще дальше, за игорными фанзами, подозрительный огонек, еле мерцающий в ночной темноте, приводит усталого путника к небольшой бревенчатой фанзе. Он открывает тяжелый полог из циновки, защищающей вход, и наталкивается на такую картину, подобной которой ему не придется видеть нигде во всем цивилизованном мире. Здесь курят опиум, тайно от глаз русских властей.

Картина здесь уж не та...

На всем царит печать какого-то странного, почти неземного покоя. Тихо в фанзе, — так тихо, что слышно, как жужжит муха, разбуженная слабо мерцающим светом одинокого огонька, освещающего внутренность фанзы.

У одной стены её, во всю длину, расположены деревянные, ничем не покрытые нары. Поперек их, во всю ширину, неподвижно лежат несколько человеческих фигур. Изможденные, тощие, бескровные, неподвижные, окутанные сладковатым одуряющим ароматом опиума, — они производят впечатление скелетов, приготовленных, или, вернее, высушенных для анатомического театра.

Появление европейца не производит на курильщиков никакого впечатления. Они, как и прежде, продолжают неподвижно лежать, не обнаруживая никаких признаков жизни, с широко-раскрытыми бескровными зрачками, устремленными куда-то в пространство, —