Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

словно они всматриваются своими глубоко провалившимися в орбиты глазами во что-то, что находится выше, за пределами прокопченных стен и потолка фанзы. Их ум, воображение витают далеко от земли под влиянием опиума.

Только один манза, лежащий ближе ко входу, еще не успел пресытиться этим ядом и уснуть в сладких грезах. Когда я вошел, он еще только раскуривал опиум посредством длинного чубука из сосуда, лежавшего недалеко от него на нарах, вдыхая в себя губительный аромат этого наркотического снадобья. От времени до времени из его плоской, высохшей, провалившейся груди вырывался сухой, надорванный, невыносимый кашель, — кашель чахоточного в предсмертной агонии. И страшно, и больно, и жутко было смотреть на этого несчастного, которого, как и прочих других, довела до такого состояния пагубная страсть.

Мне казалось, что этот несчастный не в состоянии был бы стоять на ногах. Да так оно, вероятно, и было в действительности; жизнь тлелась в этом живом скелете только под влиянием возбуждающих паров опиума. Его усталый мозг, пресыщенное воображение и чувство в состоянии были функционировать только под сильным влиянием этого яда. Он уже погиб для действительной жизни; вся его жизнь, поддерживаемая ядовитыми парами, протекает в мире, чуждом её, — в мире фантастических грез, видений и образов.

Он медленно, вяло и лениво повернул ко мне свое пергаментное, высохшее лицо, бессмысленно посмотрел на меня своими глубокими впадинами и мне стало так жутко, что я поспешил выйти из фанзы.

Страсть манз к опиуму просто поразительна. Какие строгости ни существуют в крае на этот счет, а все же, нет-нет, да и обнаружится где-нибудь тайная курильня. Опиум — это один из самых сильных и неодолимых соблазнов для сынов Небесной империи, заставляющий их пренебрегать всякой ответственностью. По свидетельству Максимова, на севере монгольской степи курение опиума подвергало виновных чрезвычайным карам со стороны маньчжурских властей: их били бамбуком по пятам, им одевали на плечи тяжелые трехпудовые рамы, их ковали по рукам и ногам грузными железными цепями, сажали в тюрьмы, — и, все-таки, маньчжурские власти были почти бессильны в борьбе с этим злом[37].

Так празднуют манзы уссурийского края свой «белый месяц». По мере приближения к концу февраля в манзовских кварталах становится все тише и тише, и улицы делаются все менее и менее людными. На двадцать восьмой день «белого месяца» только в двух-трех местах видны освещенные разноцветными фонарями китайские фанзы. Тускло мигают одинокие фонари, посылая прощальные лучи уходящему в бесконечность «белому месяцу». Завтра снова на долгие месяцы наступает для манз трудовой день: он долго длится для них — одиннадцать месяцев сряду: китайцы не знают других праздников, кроме «белого месяца».

И если манзы безропотно, в вечной нужде, тянут свою бесконечную лямку, то — кто знает? — быть может, им служит путеводной звездой «цаган-сар», — этот месяц продолжительного отдыха, увеселений и радостей, который так медленно приближается и так быстро уходит...

VIII. Амурским заливом

После довольно продолжительного, почти безвыездного пребывания во Владивостоке я получил, наконец, возможность отправиться дальше на юг, где меня давно уже привлекал к себе наш округ (Посьетский), пограничный с Кореей и Китаем (собственно Маньчжурией).

Обстоятельства на этот раз складывались так благоприятно, что я мог рассчитывать возможно больше извлечь из этой экскурсии и возможно ближе и подробнее познакомиться с малоизвестной еще пограничной частью нашей тихоокеанской окраины, стоящей вь стороне от главного краевого почтового тракта и потому мало изученной, малолюдной и вполне сохранившей еще тот характер и вид, который она имела при недавнем владычестве бродячих китайцев.

Я ехал на этот раз не обычным путем, т. е. не на пароходе «Новик», совершающем, по контракту с правительством, еженедельные рейсы между столицей Южно-Уссурийского края и крайним пограничным военным постом — Посьетом, а на принадлежащем одному казенному учреждению небольшом катерке, который не связан был никакими определенными сроками и имел в виду заходить в попутные поселения и урочища, какие встретятся нам на морском берегу, в виду которого мы все время должны были держаться. Пускаться в открытое море на этом утлом суденышке было довольно рискованно.

Погода стояла восхитительная, и поездка обещала превратиться в очаровательную морскую прогулку.

Ровно в четыре часа пополудни мы, т. е. я и распорядитель катера, уже сидели в микроскопической каютке его. Раздался сигнальный свисток, скрипнула рулевая цепь, задымилась труба, — наш катерок вздрогнул, неслышно отделился от берега и бодро двинулся под всеми парами вперед по гладко-зеркальной поверхности Амурского залива.

В заливе полный штиль. В воздухе — ни ветерка; белый флаг катера повис с флагштока, как тряпка, и угольный дым лениво ползет из трубы катерка, стелется по крошечной палубе, заслоняя от нас небо и солнце. Кажется, будто на все наше микроскопическое судно с его немногочисленными пассажирами и задорно торчащей кверху стройной мачтой наброшено покрывало из густого, черного, клубящегося воздушного крепа, проникающего во все поры, люки и отверстия судна.

Небо обливает землю и воду горячими лучами солнца и света, но мы почти не видим ни того, ни другого сквозь эту воздушную дымную сетку и только чувствуем на себе действие солнечных лучей.

В воздухе стоит почти невыносимая жара, какая обыкновенно в это время года (мы ехали во второй половине июля) царит здесь. Раскаленное солнце обливает весь залив своими горячими, знойными лучами и сильно нагревает поверхность воды, от чего она, заметно для глаза, клубится, посылая навстречу лучам уссурийского солнца белоснежного цвета пары. Миновав большой остров Русский (Дундас), мы увидели тотчас за ним гряду небольших островов, скрывавших слева от нас (на востоке) бесконечную гладь Японского моря.

Какая скудная, жалкая, низкая, изъеденная туманами растительность на всех этих островках! Не видно ни одного человека, ни одного поселения: — пустынные, скалистые берега и однообразное, монотонно-шумящее, светло-синее море, плещущееся у подножия их.

Лишь кое-где, на пике выдавшейся в море скалы видишь одинокую фанзу манзы-охотника, опершегося на обломок её и безмолвно глядящего в море на мимо-проходящее судно.

Островки пройдены, и слева открылась едва подернутая легкой рябью поверхность светло-синей води, идущей отсюда вплоть до берегов недалекой Японии. С моря подул слабый ветерок. Флаг затрепетал, выпрямился, угольный дым рассеялся, — стало чуть-чуть прохладней. Лазурь неба, изумруд Японского моря, очаровательное солнце, какая-то особенная мягкость и нега, разлитая в воздухе, дают знать о том, что находишься очень близко от благодатного тропического юга: всего в каких-нибудь трех-четырех днях морского пути. Светло-сиреневые облака, низко, амфитеатром опоясавшие горизонт, виднеющийся невдалеке от нас, с правой стороны,