Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Чем дальше уходим мы от только что оставленных островков, тем более чувствительно для нашего утлого судна влияние Японского моря. Волны его чуть видны, едва заметны для глаза, но наш катерок уже переваливается на них из стороны в сторону и изрядно покачивает нас. На всем горизонте не видать ни одного судна. Лишь изредка покажется где-нибудь, точно близ самого облака, неуклюжая китайская или корейская джонка, мелькнет на минуту желтоватый, заплатанный, из циновки сделанный парус на ней и снова исчезнет за горизонтом, и снова вокруг ни души, ни судна, ни паруса, и только слева — бесконечное море, а справа — пустынный, пологий берег Южно-Уссурийского края.

Окрестные виды просто угнетают безлюдьем своим! Глядишь на это безжизненное море воды, редко оживляемое присутствием судна или паруса, смотришь на эти обрисовывающиеся в дымке морского тумана мертвые и безлюдные берега и, под аккомпанемент мерного и монотонного плеска волн Японского моря, невольно начинаешь уноситься мыслью к недалекому прошлому и кажется, будто с тех пор ничего еще не изменилось здесь, в этих местах.

На самом деле, однако же, много воды утекло за это короткое время и стоит только углубиться на пять-десять верст внутрь края, чтобы убедиться в том, как сильно изменилась физиономия его за последние годы. Правда, эти перемены не всегда производят на путника отрадное впечатление... Там, где когда-то стояла вековая тайга, — он натыкается ныне порой на обуглившуюся, покрытую горами пепла безбрежную степь; где когда-то стояли леса, — ныне торчат иногда лишь одни голые пни. Но зато, кое-где, вместо логовища барса и тигра ему уже приходится встречать и поселение человека, а на омывающих берега гладко-зеркальных водах залива, — нет-нет — да и встретится парус инородческой джонки, а подчас — и труба парохода.

Между тем, еще очень недавно на всей видной мне с палубы поверхности моря было, действительно, пустынно и глухо. Корабли европейцев, шаланды корейцев, джонки мирных китайцев, легкие «фуне» (шхуны) японцев не бороздили здесь вод. Мертвенно и пусто было на всем этом обширном пространстве воды. Лишь дальше к югу, по преданию, изредка показывались в виду берегов джонки свирепых китайских пиратов, скрывавшихся там от преследования китайских или маньчжурских властей или приезжавших туда хоронить концы преступления в воду. Говорят, что в то недавнее время здесь разыгрывались кровавые драмы. Пираты похищали с ближнего корейского берега корейцев, их жен и детей, обирали их дотла, и там, на виду у пустынных, безлюдных берегов расправлялись с ними самым варварским образом. Гладкие воды Японского моря, если б могли говорить, рассказали бы современному путнику не одну печальную драму, которой они были молчаливыми свидетелями. Полагают, что и теперь еще немало корейских костей покоят они, поглотив их когда-то из рук китайских пиратов.

Европейцы тогда еще совершенно ничего не знали об этих местах и едва ли даже они подозревали их существование.

«Это была, — говорит Лаперуз в своих «Путешествиях», — единственная часть земного шара, ускользнувшая от неутомимого внимания великого Кука»...

Там, где мне теперь виден лишенный растительности берег, — расстилалась на тысячи верст, вплоть до Амура, вековая тайга, хищнически вырубаемая и выжигаемая ныне. На морском берегу, мимо которого идем мы теперь, спокойно гуляли тогда кабаны и медведи. Дальше, за узкой береговой полосой, начинались дремучие дебри первобытного леса, покрывавшего собой, словно крепкой и прочной броней, весь край. Кое-где возвышались над лесом вершины и пики, увенчанные широковетвистыми соснами. С высоких хребтов и недоступных твердынь спускались к самому морю стволы исполинских дубов. Извилистые, сверкающие серебристыми змейками лесные и горные ручьи, исчезавшие в тайге или между теснинами, поросшими зеленеющим лесом, бурно текли в вечно шумное море, отражая в прозрачных водах своих поросшие у их крутых берегов плакучие ивы, серебристые ветви березы, раскидистые зеленые ветви первобытного клена. На опушке тайги взор тогдашнего путника мог бы увидеть подернутые красноватым цветом листья орешника с гроздьями круглых плодов, исполинские яблони, обремененные зрелыми фруктами.

Почва покрыта была пестрым, красивым ковром, сотканным самой природой: ароматные розы, красные и желтые лилии, ландыши, полевые цветы, мелкий лук, сельдерей и щавель, — все это пышно и мощно росло под живительными лучами уссурийского солнца.

В таком виде застали этот край первые европейцы, проникшие сюда, — Лаперуз и вскоре после него английский мореплаватель Броутон, — не жалеющие красок для описания виденных ими здесь богатств его фауны и флоры. Как мало напоминает, местами, это описание обожженный и обезлесенный берег, мимо которого идем мы теперь[38].

Край этот, и особенно эта тайга — тихая и безмятежная в хорошую погоду, гневная и грозно-рокочущая в шторм или бурю — не знала тогда человека. Никакого следа обитаемости не нашел здесь Лаперуз; он не видал здесь никакого следа жилищ человека: «ни одной лодки не отделялось от берега»... «И эта страна, покрытая прекраснейшими деревьями, свидетельствовавшими о необыкновенном плодородии почвы», этот край, в сравнении с которым «самая прохладная весна южной Франции не представляет зелени столь свежей и разнообразной», — был безрассудно оставлен в пренебрежении его номинальными обладателями, сынами Небесной империи.

«Этот народ», говорит далее знаменитый путешественник, «мог бы, конечно, основать здесь блистательные колонии, но вся его политика заключалась именно в том, чтобы противодействовать всякому заселению края». И это тем более удивило Лаперуза, когда он вспомнил, что «излишек населения обременяет обширную Китайскую империю», что «закон сынов Неба не наказывает отца, убивающего свое дитя», что «этот народ, которого общественные уставы столь восхваляются, не осмеливался распространяться по другую сторону «великой стены», чтобы извлекать свое пропитание из почвы, которой растительную силу скорее нужно задерживать, чем развивать...»

Правда, на каждом шагу Лаперуз находил следы живших здесь когда-то людей, но об этом можно было догадываться лишь по тем разрушениям, которые оставлял после себя «царь природы»: «многие деревья были срублены острыми орудиями; признаки опустошений от огня обнаруживались во многих местах».

Физиономия края начала изменяться только со времени появления в водах Великого океана транспорта «Байкал» под командой капитан-лейтенанта Геннадия Невельского, — этого русского Колумба переживаемого нами столетия, скромного исследователя, открытия которого произвели переворот в господствовавших целое столетие в Европе представлениях о восточном побережье Уссурийского края, — этого малоизвестного моряка и уже забытого героя, которому Россия обязана мирным и бескровным присоединением Уссурийского края[39].

Подвиги Невельского поставили на очередь вопрос о колонизации Амура и Уссури и вскоре, без всяких столкновений с Китаем,